Читаем Казанова полностью

Самое замечательное в случае Казановы – его отказ отречься, покориться судьбе, лишить себя труда размышлять. Когда он понял, что заключение может лишить его рассудка, то решил успокоиться. Гнев, плохой советчик, собьет его с толку и разрушит его разум. Для него не может быть и речи о том, чтобы отказаться от чтения и от упражнения мысли: ему пообещали книги. Хотя оба толстых тома, выбранных для него секретарем Доменико Кавалли, оказались религиозными трудами – «Таинственный град сестры Марии Иисус, зовущийся Аграда» и «Поклонение Святому Сердцу» Жана Круазе, – это все лучше, чем ничего. И все же какая насмешка! Неужели кто-то надеялся, что он перестроится? Или желал его перевоспитать? «Я прочел все, что могло породить экстравагантное разгоряченное воображение испанской девственницы, до крайности благочестивой, меланхоличной, запертой в монастыре, имеющей духовными наставниками невежд и льстецов. Все эти химерические и чудовищные видения именовались откровениями: влюбленная в Пресвятую Деву, став ее близкой подругой, она получила приказ от самого Бога создать жизнеописание его божественной матери; Святой Дух дал ей необходимые указания, которые никто нигде не мог прочитать», – пишет Казанова в «Истории моего побега из венецианской тюрьмы». Пускай он тоже заперт, находится в еще более суровом заточении, чем эта монахиня, он все же не утратил критического мышления и отказывается погрязнуть в бредовых картинах, осаждающих его мозг. Как настоящий философ, он хочет сохранить голову холодной. Это тем более необходимо, что он прекрасно сознает, до какой степени сила духа относительна, когда она ослаблена заточением и меланхолией, одиночеством и дурным питанием. По счастью, благодаря энергическому вмешательству лечащего врача он получил «Об утешении философией» Боэция, которое тот сам написал в тюрьме. Но едва ли у него остались силы прочесть эту книгу.

С тех пор как он понял, что срок его заключения истечет не скоро, Казанова думал только о побеге. Этот план должен был бы показаться самым призрачным, поскольку побеги из венецианской тюрьмы, в то время самой надежной в мире, были величайшей редкостью. Хотя узники наносили огромный ущерб, с бесконечным терпением копая, разбирая, ломая, подпиливая полы, стены, двери и оконные решетки, из-за чего в камерах часто приходилось производить ремонт, удачные побеги были делом исключительным. Самое странное, что власти не проявляли особой строгости к беглецам, самое большее приговаривая их к дополнительному заключению от одного до пяти лет, однако при условии, что они не совершили иных преступлений при побеге.

В то время как большинство предалось бы отчаянию, молодой Джакомо доверился бесконечным возможностям воли, хотя, с другой стороны, слышен голос старика, который пишет, уже неспособный осуществить свои желания, поскольку в силу его возраста удача отвернулась от него. «Я всегда верил в то, что, когда человек вбил себе в голову осуществить какой бы то ни было план и занят только этим, он должен добиться успеха, несмотря на все трудности; такой человек станет великим визирем, Папой, свергнет монархию, если только вовремя возьмется за дело; ибо человек, достигший возраста, презираемого Фортуной, больше ничего не свершит, а без ее помощи нельзя ни на что надеяться. Надо рассчитывать на нее и в то же время остерегаться поворотов ее колеса. Но это один из самых сложных политических расчетов» (I, 877).

Начиная с ноября он размышляет над планом побега, который вызреет лишь одиннадцать месяцев спустя. Он вознамерился пробить пол своей камеры, чтобы попасть в зал инквизиторов. Завладев в январе 1756 года длинным засовом, валявшимся на полу в соседней каморке, он обточил его о камень, превратив в отличный стилет. С середины февраля он пилил им пол. В последних числах августа дыра была готова, побег намечен на 27-е – день, в который собирался Большой Совет: тогда комната внизу будет пустой. Но вдруг 25-го Лоренцо сообщил ему «замечательную» новость: его переведут в более удобную камеру, новую и светлую, где можно будет стоять во весь рост. Мнимая добрая весть! Во-первых, его план побега срывается, во-вторых, такой перевод означает, что его официальное освобождение еще далеко. Единственное утешение после стольких бесполезных усилий: он сумел сохранить свою столь трудолюбиво наточенную «саблю»!