Читаем Казанова полностью

На следующий же день она напрашивается к нему в гости вместе с теткой. Никаких сомнений в том, что она почуяла выгодное дельце, поняла, что у Казановы куча денег, и захотела извлечь из этого максимальную выгоду. В очередной раз Казанову, решительно не желающего ничего слушать, предупреждает лорд Пемброк, присутствующий на обеде. Разве он не рассказал, что однажды в Воксхолле предложил ей двадцать гиней, если она согласится прогуляться с ним в темную аллею, а она, получив деньги, тотчас с ними исчезла? «Эта плутовка сделает все возможное, чтобы поймать вас на крючок» (III, 223), – заключил он. Не принимая во внимание настойчивые предупреждения, Казанова все-таки всеми силами пытается ее соблазнить или, лучше сказать, убедить ее уступить своим авансам. Он окружает ее многочисленными знаками внимания, дарит ей без числа дорогие подарки. Чем больше он это делает, тем, разумеется, неуступчивее она становится. Это в ее интересах. Очень ловко Шарпийон распаляет его, не отдаваясь. Чем холоднее она, тем горячее он. И Казанова, который, конечно же, не дурак, прекрасно сознает, что его обманывают: «Влияние, которое это создание имело на меня, было неотразимо, и я был убежден, что у меня нет иного способа не попасться в ее сети, кроме как не видаться с ней или же, видаясь с ней, отказаться от мысли насладиться ее очарованием. Второе показалось мне невозможным, я решился на первое; но плутовка сделала все, чтобы помешать мне осуществить мой план» (III, 229). Как только он стал от нее удаляться, она начала все сначала. Никогда еще Казанова не попадал в подобное положение. Он чувствует себя униженным и беспомощным. Почему такое упорство? Почему он дает себя обирать? Вероятно, потому что до сих пор еще не знал поражений в любовных предприятиях и подозревал, что за первым обязательно последуют другие. Нужно восторжествовать в очередной раз, чтобы отсрочить то, что роковым образом когда-нибудь настанет.

Хитрая и вероломная, Шарпийон является перед ним обнаженной в ванне, не противится тому, чтобы Джакомо лег в ее постель, но остается при этом неприступной, завернувшись в свою непроницаемую сорочку. Доходит до того, что он в ярости рвет на ней одежду, расцарапав спину, хватает рукой за шею, так ему хочется ее задушить. «Жестокая, удручающая ночь, во время которой я говорил с чудовищем на все лады: ласка, гнев, увещевания, укоры, угрозы, бешенство, отчаяние, мольбы, слезы, низости и жуткие ругательства. Она сопротивлялась мне целых три часа, не отвечая и раскрывшись один-единственный раз, чтобы помешать мне совершить то, что некоторым образом стало бы моей местью» (III, 236). Мать написала ему, жалуясь на его непростительную грубость и угрожая, но параллельно, вернее, с другой стороны, Шарпийон не преминула прислать ему письмо, в котором обвиняла себя, чтобы неудовлетворенный поглубже заглотил наживку. Кнут и пряник. Казанова настолько разъярен и полон решимости обладать Шарпийон, что вставляет в свои «Мемуары» редчайший садистский эпизод. Правда, речь идет о предложении Анжа Гудара, у которого предательство в крови. Однажды он притащил к нему в комнату очень странное кресло: «У кресла, что перед вами, пять пружин, которые выскакивают все одновременно, как только в него садится человек. Действуют они очень быстро. Две захватывают руки и удерживают их плотно прижатыми; две другие, пониже, завладевают коленями, раздвигая их как можно шире, а пятая поднимает сиденье таким образом, что выталкивает вперед зад сидящего человека» (III, 239). Гудар лично продемонстрировал действие дьявольской машины и тотчас очутился «в положении, в какое акушер привел бы женщину, желая облегчить ее роды» (III, 239). По счастью, Казанова не маркиз де Сад, и это кресло насильника лишь рассмешило его, но не заинтересовало: «Эффект был беспроигрышным, и отнюдь не скупость помешала мне приобрести машину, ибо владельцу она обошлась гораздо дороже, но страх, обуявший меня по некотором размышлении. Это преступление могло бы стоить мне жизни, следуя образу мысли английских судей, к тому же я не решился бы хладнокровно овладеть Шарпийон силой, и еще менее благодаря этой страшной машине, из-за которой она бы умерла со страху» (III, 239). Ничто так не противно воображению Джакомо, как изнасилование: взять другого силой не значит обладать. Даже в случае подлой Шарпийон.