Читаем Казанова полностью

Двое заключенных в тайной и тиранической темнице венецианской инквизиции, Бальби и Казанова, сумели наладить переписку между своими камерами; они изготовили оружие; они проделали дыру между камерами, соединились, сделали отверстие в косой крыше, на которую взобрались, вылезли через люк на другую крышу, проломили дверь на парадной лестнице, пересекли Пьяцетту, ускользнули в гондоле, избежали поимки, были не раз узнаны, Казанова переночевал в доме шефа полиции, который искал его повсюду в округе в двадцать миль с бандой конных загонщиков, они убежали за границу!

Они работали в своих камерах во тьме, они проломились во тьму, в кулисы древней Венеции, заключенные ненавистной, ужасной инквизиции.

Однако, один из убежавших, а именно тот, кто неисчислимое количество раз рассказывал историю побега, а позднее напечатал ее и, слегка переиначив, заново рассказал в мемуарах, многим критикам кажется подозрительным.

Прежде всего, от того, кто впадает в крайности, ожидают более чем крайностей, в то время как от заурядных фигур ждут заурядного. Так как Казанова откровенно бахвалился своим цинизмом, ему не верят. Так как он по преимуществу писатель мемуаров, от него требуют предельной точности даже в мельчайших деталях, в то время как от ограниченных или тех, кто больше лжет, требуют меньшего и оказывают меньший кредит.

Друзья-критики Казановы - Да Понте и князь де Линь не сомневались в факте побега. Да Понте пишет в своих мемуарах: "Он чудесным образом убежал из-под Свинцовых Крыш".

Князь Шарль де Линь пишет: "Эта работа носит печать правды, которую впрочем мне подтверждали многочисленные венецианцы".

Несомненно "История моего побега", кроме небольших разночтений и редакционных поправок, правдива и является замечательным примером знаменитых и подлинных побегов.

В тридцать один год Джакомо Казанова снова стал свободным человеком. Он стал политическим эмигрантом. Он стал жертвой ненавистной инквизиции. Он стал в Европе полугероем. Он стал искателем приключений нового типа, решительным и зрелым. Последняя магия юности была позади. Он стал в самом деле новым человеком.

* КНИГА ВТОРАЯ. Зрелый Казанова *

Глава тринадцатая. "Миллионер"

"Дьявол: я не могу

удержать этих прихожан

(обожателей) жизни."

Джордж Бернард Шоу

"Человек и сверхчеловек"

"О, если и там, в

вечности, есть время для шутки,

я уверен, что мысль о моих

тощих ногах и закапанных брюках

станет блаженным развлечением."

Серен Аби Кьеркегор

"Дневники"

Казанова снова был свободен. Он всегда любил свободу: ходить куда захочет, говорить что думается, любить что нравиться, думать, что думали до него лучшие авторы, а иногда иметь и собственные мысли. Прежде всего, он любил свободу деятельного праздношатающегося, того солнечного типа, который всегда занят делом, всегда в пути, всегда в спешке. Лишь к праздным людям приходят музы, мудрость и удовольствия жизни.

Казанова убежал из страшнейшей темницы и казался свободным для новой мудрости; это была трепетная свобода беглеца, который только что удрал, которая вдвойне слаще от привкуса жестоких воспоминаний.

До сих пор он был путешественником, имеющим определенный дом, молодым господином, познающим мир, но возвращающимся на родину, когда ему захочется, который по меньшей мере всегда мог возвратиться.

Теперь он был как Вечный Жид, непрерывно травимый, без родины и угла, со всей Европой для изгнания. От игорного стола он путешествовал к игорному столу, ездил из замка в замок, из гостиницы в гостиницу, в новые города, в новые страны. Все, что Казанове в юности доставалось, как говориться, играючи, стало теперь прозою жизни: соблазнение и мошенничество, магия и каббала, шарлатанство, секретные союзы, бытие тайного агента, торопливые связи, образ жизни и литература.

Что выглядело произволом, стало непринужденным характером. Предрасположение стало неврозом. Он наблюдал острее, охотился за материальными благами горячее, находил все более глубокими удовольствия от знаменитых людей и от больших гешефтов мира. В столице западной цивилизации, в Париже, который его очаровал, он был теперь решительно настроен встать на "дорогу приключений", и все сильнее оставался беспокойным литератором, смеющимся репортером восемнадцатого столетия, его частных и особенно эротических обычаев. Он все систематичнее путешествовал в интеллектуальном мире. Со своим бешеным беспокойством и нервозным любопытством он действовал, как незаконный предтеча лорда Байрона и Стендаля или некоторых бессонных журналистов от цивилизации и мировых философов двадцатого века.

Что за нетерпение двигало Казановой?

В Бозене он шесть дней отсыпался в постели, пока не пришли сто цехинов от Брагадино. Тотчас он заново одел себя и Бальби, хотя сбежавший монах ежедневно говорил, что Казанова обязан ему половиной свободы и поэтому половиной доходов.

Влюбленный в каждую служанку и уродливый Бальби получал и выносил с монашеским смирением множество пощечин, которые совсем не удерживали его, чтобы через двадцать четыре часа посвататься заново.