Читаем Казанова полностью

По всей видимости, Джакомо сразу же влюбился в Париж, который, на его взгляд, был идеальным местом для применения его талантов, поскольку Казанова наделен умом, но лишен денег. Париж, а еще более Версаль и двор Людовика XV станут для него абсолютным авторитетом. В будущем он станет мерить достоинства мужчин и женщин других национальностей на аршин их непревзойденного совершенства.

В Париже, где он пробудет в целом два года, произойдет его четверное посвящение: языковое, театральное, на уровне связей (тесно переплетенные друг с другом) и, наконец, дворцовое. Сначала – обязательное обучение языку. В первое время его венецианские оговорки, еще более неловкие по-французски, уснащавшие его речь итальянизмы и ошибки вызывали смех и доставляли большое удовольствие слушателям. Надо сказать, что Казанова очень преуспел в этом смысле. Однажды в опере он часто сморкался, потому что подхватил насморк, и маршал де Ришелье заметил ему из вежливости, что, вероятно, окна в его комнате плохо закрываются. «Простите, сударь, – возразил Казанова, – я в каждую раму вставил дважды». Хоть он и оскорблялся, насмешники способствовали его успеху, поскольку его великолепные ляпы носили сексуальный характер. Когда тот же самый Ришелье спросил, которая из двух актрис кажется ему более красивой, и заметил, что у его избранницы очень некрасивые ноги, Казанова быстро предоставил объяснение, в которое и сам не верил: «Их не видно, сударь, и потом, изучая красоту женщины, я берусь за ноги в последнюю очередь». Зато ответ Казановы госпоже де Помпадур отнюдь не глуп, хотя и может показаться необычным: когда она спросила, вправду ли он из того края, то есть из Венеции, Джакомо ответил: «Венеция не с краю, мадам, она в центре» (I, 586).

Приглашенный на ужин к Сильвии, Казанова смог познакомиться с Кребийоном-отцом, еще бодрым и импозантным, несмотря на свои восемьдесят лет: настоящий колосс шести футов ростом, он был на три дюйма выше Казановы. Тот уже давно восхищался его поэзией и поспешил ему продекламировать самую красивую сцену из «Радамиста и Зиновии», которую сам перевел белым стихом. Он привлек внимание Кребийона, который, несомненно, был польщен и посоветовал ему серьезно заняться французским языком, и поскорее. Ибо те, кто сегодня рукоплещет его забавным выражениям, через два-три месяца начнут над ним потешаться:

«Верю и боюсь этого; поэтому главной моей целью, по приезде сюда, было всеми силами овладеть французским языком и литературой, но как же мне найти учителя, сударь? Я невыносимый ученик, дотошный, любопытный, навязчивый, ненасытный. Я не настолько богат, чтобы платить такому учителю, если еще его найду.

– Уже пятьдесят лет, сударь, я ищу такого ученика, каким вы себя описали, я сам вам заплачу, если вы соизволите приходить ко мне и брать у меня уроки» (I, 568).

Казанова, прилежный и усидчивый ученик, целый год будет ходить к Кребийону-старшему трижды в неделю, в его дом в квартале Марэ, на улице Двенадцати ворот (сегодня улица Вилардуэн), который он делил с двумя десятками кошек. В самом деле, он не мог и мечтать о лучшем учителе, чтобы приобщиться к сложностям и тонкостям французского языка. Позднее, в Венеции, одна из его любовниц, тоже прекрасно говорившая по-французски, спросила у него, каким образом он узнал некоторые чисто столичные выражения. «Хорошее общество в Париже» (I, 758), – ответил он. В другой раз он был в Санкт-Петербурге, на бале-маскараде. В определенный момент он услышал, как девушка в домино, окруженная несколькими масками, «говорила фальцетом на парижском диалекте, в стиле балов в Опере. Я не узнал маску по голосу, но по стилю я был уверен, что маска мне знакома, ибо она использовала те же присказки, те же вставки, которые я ввел в моду в Париже повсюду, где часто бывал. “Хорошенькое дело! Дорогуша!” Некоторые из этих словечек, моего собственного изобретения, возбудили мое любопытство» (III, 386). Приобщившись к французскому языку, Джакомо владел им столь хорошо, что сам ввел в моду кое-какие выражения, производившие фурор в салонах.

Следует подчеркнуть важное значение столь совершенного владения языком, поскольку в будущем он станет одним из величайших франкоязычных писателей. Французский покорил Казанову более любого другого языка прежде всего через культуру, благодаря своей повсеместной распространенности в Европе (тогда мир сводился к Европе). Это также по определению язык распутства, не терпящий никаких погрешностей, так как распутник должен в совершенстве владеть любой эротической ситуацией. Полная противоположность влюбленному, который от страсти может даже утратить дар речи.