Читаем Казачий алтарь полностью

— Деточка, я же тебе объяснила! Какая ты, право… Всё в жизни изменилось. Да, мы дружили с твоими родителями, но идейной близости у нас никогда не было… Ты — хорошая девушка. Но представь, вдруг к нам нагрянут с проверкой… Не обижайся. Ты должна понять. Может, тебе денег занять?

— Прощайте, — не поднимая глаз, не в силах взглянуть в лицо жене бывшего адвоката, тете Рите, которая ко дню рождения всегда делала ей подарки, Фаина шагнула к незатворённой двери…

Мимо Верхнего рынка, мимо Андреевской церкви по улице Достоевского (прежде — Дзержинского) Фаина дошла до Мойки, крайней улочки, за которой начинался Таманский лес. Суматошно перебрав в памяти, кто бы приютил её в это трудное время, Фаина поняла вдруг, что таковых мало. Неизвестно, кто из подруг остался в городе. Знакомые? Опасаясь неприятностей, не поступят ли так же, как Лапушинская?

А между тем она уже приближалась к дому Проценко. Не рассудок, а некое подспудное чувство вело к матери Николая, с которой видалась она всего несколько раз.

Во дворе, вымощенном гравием, сидела на корточках Галинка и колола на голыше орехи. В лад ударам молотка на худенькой спине вспархивал бантик. У ног лакомки горкой лежала битая скорлупа. Она так увлеклась, что даже не заметила пришедшей.

— Здравствуй, Галочка, — окликнула Фаина с той приглушённостью в голосе, которая появляется после слёз.

Круглолицая сестрёнка Николая бросила молоток и вскочила. Чудесные, карие глаза на большеротом лице полыхнули радостью.

— Фая!

— Узнала меня?

— Конечно! Ты у Коли книжку брала. А теперь он на фронте.

— Да, я знаю. Перед оккупацией я успела отправить ему письмо. Мама дома?

— Она огород копает. Позвать? — Голенастая Галинка во весь дух пустилась по дорожке вглубь двора. За кизилом, испещрённым бордовыми бусинами, Фаина увидела склонённую женскую фигуру. Звонко раздался девчоночий крик: «Ма! К нам Колина невеста пришла. С вещами!» Фаина ощутила странную неловкость, и, казалось бы, неуместную в эту минуту свою виноватость. Явилась незвано-непрошено…

Походка может вполне выдать настроение человека. Дородная, с тонкими чертами лица, Александра Никитична шагала позади дочки твёрдо и несуетно. Под взглядом светлых, доверчиво-строгих глаз соврать, наверно, никто бы не решился.

— Что случилось? Выселили, что ли?

— Одна я осталась, тётя Шура…

— Везде горе — куда ни глянь, — с участием сказала хозяйка и вздохнула. — Ну, в ногах правды нет. Галка, проводи Фаину в дом, а я только полоску докопаю…

Белёные стены и светлая отутюженная скатерть с каймой придавали прихожей вид уютный. Кроме печи в тесной комнатёнке помещались стол, сундук да буфет с посудой. Двухстворчатая дверь в зал была заперта ручкой-скобой. За печью меж занавесками открывалась дверь. Галинка юркнула в дальнюю, угловую комнату.

— Вот тут я спала, а здесь мама, — стала объяснять девчушка, указывая на кровати под баракановыми покрывалами, стоявшие боковина к боковине вдоль стены. — А теперь мы вместе ляжем.

— Я до завтра, Галочка. Мне бы переночевать…

Галинка призадумалась.

— А куда ты пойдёшь? Живи с нами.

— Тесновато у вас. Может, в зал сумку занести?

— Не-ет. Туда нельзя! Там немцы живут.

— Немцы?

— Они на службе. Ты не бойся, — успокоила девочка, обнимая Фаину за пояс и запрокидывая голову. — Дяденька Клаус меня шоколадкой угощал, а мама не разрешила взять. А другой квартирант ужасно ворчливый и дуется, как мышь на крупу, — с материнской интонацией заключила Галинка…

Вопреки всем опасениям, немецкие офицеры, узнав от хозяйки, что её родственница прогостит недолго, больше Фаиной не интересовались. К тому же, она всячески избегала с ними встреч. По утрам, когда офицеры завтракали и без пяти восемь выходили на улицу к ожидающему автомобилю, Фаина оставалась в постели. А возвращались постояльцы, по обыкновению, глубокой ночью. Накрыв им стол, хозяйка тут же уходила в спаленку и закрывала дверь на крючок.

Фаина долго не засыпала, слыша, как хлопают створки двери, вникая в то, что делалось в зале. Несмотря на позднее время, нередко завязывался спор. Рассудительную речь Клауса перебивал раздражённый голос сослуживца. Привыкнув к их произношению, Фаина улавливала смысл отдельных фраз. Немцы обсуждали положение на Кавказском фронте, упоминали Туапсе, Грозный, Моздок; ругали каких-то генералов и много говорили о Германии. Однажды Клаус с явным неодобрением высказался о фюрере. Голос его оппонента сорвался на крик. После этого, — наверно, поссорившись — офицеры не разговаривали. И две ночи, пока не помирились, за стеной играла мандолина, певуче выводила моцартовскую мелодию. Вскоре, к счастью, квартиранты надолго уехали.

Во дворе, в отдельном поместительном доме, жили дед и бабушка Николая. Каково же было удивление Фаины, когда как-то заприметила за углом стариковского дома парня, очень похожего на Андрея Татаркина, инструктора горкома комсомола. Он, без сомнения, также увидел её и скрылся за глухой стеной дома.