Читаем Катрин Блюм полностью

— Но, — возразил Лаженесс, задетый в своем самолюбии рассказчика, — это вовсе не глупости, уверяю тебя!

— Кстати, Моликар, — спросил Бобино, — чем закончилась твоя тяжба с соседом Лафаржем?

— Моя тяжба? — переспросил Моликар, которому в том со стоянии, в котором он находился, было сложно быстро переключиться с одной мысли на другую.

— Ну да, твоя тяжба!

— С цирюльником Лафаржем?

— Да.

— Я ее проиграл. -

— То есть как проиграл?

— Я ее проиграл, потому что на меня наложили наказание.

— Кто на тебя наложил наказание?

— Мсье Бассино, мировой судья.

— И к чему он тебя приговорил?

— К штрафу в три франка.

— А что же ты ему такого сделал, этому цирюльнику? — спросил Лаженесс со своей обычной серьезностью.

— Что я ему сделал? — переспросил Моликар, ноги которого качались, подобно маятнику часов. — Я ему расквасил нос. Но без всякого умысла, честное слово! Ты ведь хорошо знаешь, какой нос у этого Лафаржа, не так ли, Бобино?

— Во-первых, уточним, — сказал шутник, — что это не нос, а рукоятка! — Да, уж, он нашел верное выражение, этот сатана Бобино… То есть я хотел сказать, Бобино, у меня просто язык заплетается!

— Ну и что же? — спросил Лаженесс.

— Что? — не понял Моликар, мысли которого уже были далеко от темы разговора.

— Он спрашивает о носе дядюшки Лафаржа!

— Действительно… — сказал Моликар, упорно пытаясь отогнать несуществующую муху, — прошло уже две недели с тех пор, как мы вместе вышли из кабачка!

— Значит, вы были под хмельком?

— Вовсе нет, — возразил Моликар.

— А я тебе повторяю, что вы были под хмельком!

— А я тебе говорю, что нет! Мы были пьяны! — и Моликар рассмеялся, радуясь, что он тоже нашел удачное выражение.

— В добрый час! — сказал Бобино.

— Ведь ты никогда не исправишься? — спросил Лаженесс.

— В чем?

— В том, что ты пьешь! — Исправляться! А зачем?

— Этот человек удивительно умен, — сказал Бобино. — Стакан вина, Моликар.

Моликар покачал головой.

— Как, ты отказываешься? -

— Да.

— Ты отказываешься от вина?!!

— Два, или ни одного!

— Браво!

— А почему именно два? — спросил Лаженесс, который обладал более математическим складом ума, чем Бобино, и считал, что у каждой загадки должно быть четкое объяснение.

— Потому что если я выпью один стакан, — ответил Моликар, — то это будет тринадцатый стакан за этот вечер!

— О, понятно! — сказал Бобино.

— А тринадцатый стакан вина может принести мне несчастье!

— Однако какой ты суеверный! Ну продолжай! Ты получишь свои два стакана!

— Мы вышли из кабачка, — продолжал Моликар, усаживаясь за столик, принимая приглашение Бобино.

— В котором часу это было?

— О, очень рано!

— И что же?

— Было около часу ночи или половины второго, я точно не помню… Я хотел вернуться к себе, как и подобает честному человеку, у которого три жены и один ребенок!

— Три жены!

— Три жены и один ребенок!

— Какой султан!

— Да нет, одна жена и трое детей, какой глупец этот Бобино! Конечно, можно иметь трех жен, но если бы у меня было три жены, то я бы никогда не вернулся домой. Я иногда туда и так не прихожу, так что с меня и одной достаточно. Итак, я решил вернуться домой, но тут мне пришла в голову эта несчастная мысль сказать цирюльнику Лафаржу, который живет на площади, где фонтан, — а я, как известно, живу в конце улицы Ларги, — так вот, мне пришла в голову эта несчастная мысль сказать ему: «Сосед, проводим друг друга. Сначала я вас провожу, а потом вы меня проводите, затем опять вы, потом опять я, и всякий раз мы будем останавливаться у матушки Моро, чтобы вместе выпить по стаканчику».

— А! — сказал Лаженесс. — Это прекрасная идея!

— Да, — заметил Бобино, — в тот день, ты, видимо, выпил тринадцать стаканов, как сегодня, и ты боялся, что это принесет тебе несчастье!

— Нет, в тот день я их, к сожалению, не считал, это мне пришло в голову позже. Итак, мы пошли, как добрые соседи, как настоящие друзья, и дошли до двери мадемуазель Шапюи, главной почтальонши, ты ее знаешь…

— Да.

— Там лежал громадный камень, но было так темно! У тебя ведь хорошее зрение, не так ли, Лаженесс? И у тебя тоже, Бобино?

Но в ту ночь было так темно, что хоть глаз выколи! В ту ночь ты бы принял кошку за полицейского!

— Никогда! — сказал Лаженесс.

— Никогда? Ты говоришь никогда?

— Да нет, он ничего не говорит!

—  — Если он ничего не говорит, то это другое дело, и значит я ошибаюсь!

— Да-да, ты ошибаешься, продолжай!