Читаем Катюша полностью

— Да все нормально, Макарыч, — успокаивающе пробасил прапорщик Мороз. — Просто мне бы слинять на сегодня. Ну вот так вот надо, — он провел ребром ладони по кадыку и, понизив голос, признался: — Перебрал я вчера, Макарыч, не рассчитал норму расхода топлива. Теперь хоть ложись да помирай, ей-богу. А, Макарыч?..

— Ну, не знаю, — нерешительно протянул капитан, трогая вулканический прыщ на кончике носа. — Вот же сволочь какая, болит, — пожаловался он, чтобы оттянуть принятие решения.

— Китайский лук не пробовал прикладывать? — спросил прапорщик, хотя и точно знал, что никакой лук капитану не поможет — ни китайский, ни японский, ни даже марсианский, а поможет ему разве что баба с задницей, как русская печка.

Для закрепления эффекта можно было бы посоветовать ему попробовать регулярно умываться с мылом, но ничего подобного прапорщик Мороз своему непосредственному начальству советовать, конечно же, не стал.

— Так что там у тебя? — спросил капитан, словно ему только что всего подробнейшим образом не объяснили.

Прапорщик поборол острое желание влепить ему по чавке, прямо по этому его прыщу. Сифилитик хренов, капитан от диспансерии...

Тем не менее, он еще раз терпеливо объяснил, что там у него, украсив рассказ живописными подробностями и интригующими полунамеками-полуобещаниями сводить, дать отведать, познакомить и ссудить, и все это при гарантированном сохранении и неразглашении...

Товарищ капитан закряхтел, раздираемый сомнениями, прыщ у него раскраснелся, прямо-таки заалел на бледной, испещренной предательскими прожилками лошадиной физиономии, а кроличьи глазки часто заморгали от предвкушений. Однако же он счел своим долгом спросить:

— По твоей части как, все в порядке?

— Обижаешь, Макарыч, — развел руками Глеб Степанович. — Ты же знаешь: у меня всегда полный ажур.

— Ну ладно, — неохотно сказало это явление природы, — иди, только не попадись там никому...

— Спасибо, ротмистр, — сказал прапорщик, небрежно, с шиком откозырял и отбыл по месту постоянного жительства, держа в кармане стиснутый до побеления суставов кукиш.

Домой добираться пришлось на метро, а потом еще и на автобусе, что тоже не способствовало поднятию настроения, поэтому, добравшись, наконец, до своей превращенной в склад вещевого довольствия квартиры, прапорщик не лег спать, как собирался, а достал из холодильника недопитую с вечера банку “шпаги” и в сердцах брякнул ее на стол с такой силой, что сам испугался, не отскочило ли донышко.

Так что к четырнадцати ноль-ноль по московскому времени Глеб Степанович был уже изрядно набравшись. К чести его следует сказать, что кто-нибудь послабее от такой дозы умер бы наверняка, он же лишь несколько утратил быстроту реакции и связность речи.

— За державу обидно, — говорил он, адресуясь к двум ожившим по случаю начала отопительного сезона мухам, ошалело мотавшимся над столом. — Пропили державу, мудозвоны, мать их так и разэдак...

Мух эти высокие материи интересовали мало — они имели цель более детально ознакомиться с содержимым возвышавшейся посреди стола жестяной банки, обильно перемазанной загустевшей желтоватой смазкой. Мухи имели все основания предполагать, что в банке еще полным-полно сытной свиной тушенки, и они не ошибались — тушенка в банке была съедена едва ли наполовину, но не утративший еще врожденной хозяйственности прапорщик, несмотря на свое тяжелое состояние, продолжал стойко оборонять банку и вместо калорийного продукта скармливал голодным мухам свою нехитрую философию.

— Не-е-ет, — говорил он, размахивая перед мухами своим толстым, коричневым от никотина пальцем, от чего мухи испуганно шарахались в разные стороны и принимались раздраженно крутить фигуры высшего пилотажа, — нет, ни хрена у них так не получится. А почему не получится? Да потому не получится, что не хотят они порядка. Порядок им — нож острый. Как же воровать-то, если кругом порядок? К ногтю их надо, ребята, всех до единого — к ногтю. Брысь, сука! Уйди от банки, кому сказал, говноедка!

Он покопался в пепельнице скрюченным пальцем, нашел бычок подлиннее и принялся одну за другой ломать спички, пытаясь прикурить.

— Бар-р-рдак, — приговаривал он при этом сквозь зажатую в углу губ сигарету, — и здесь публичный дом... Пр-р-роститутки!

В дверь позвонили.

— Иди на хер! — командным голосом крикнул прапорщик в коридор, но звонарь не угомонился — звонок продолжал нудно дребезжать, испытывая терпение Глеба Степановича и мотая электричество, за которое, между прочим, платил прапорщик Мороз, а не его тезка из Лапландии.

— Ну, б...екая морда, ты у меня сейчас позвонишь, — пообещал Глеб Степанович, с грохотом выбираясь из-за стола. Едва он, спотыкаясь и матерясь сквозь зубы, скрылся в коридоре, мухи незамедлительно спикировали на стол и в диком восторге стремительно забегали по ободку банки, торопливо облизывая его и миллионами стряхивая с себя болезнетворные микроорганизмы.