Катя с невольным стоном оттолкнулась ободранными руками от асфальта, подхватила валявшийся рядом кофр и, прихрамывая, бросилась прочь от перекрестка, игнорируя удивленные взгляды прохожих и боль в избитом, покрытом ссадинами теле. Она так и не смогла заставить себя оглянуться, и потому не видела, чем закончилось столкновение.

“Дура, — твердила она себе на бегу, — дура проклятая, свободная художница... Ну, куда ты бежишь, чокнутая? Все в порядке, ты спасла свою драгоценную пленку. Теперь можешь сидеть дома и разглядывать ее как минимум неделю — раньше тебе с такой рожей на улицу не выйти...”

Она не видела, что водитель “шестерки” тоже остался жив и даже пострадал куда меньше ее. Не медля ни минуты, он без сожаления покинул свой потерпевший аварию автомобиль и бросился бежать в другую сторону, задержавшись у машины лишь на мгновение. Это мгновение понадобилось ему для того, чтобы наклониться и поднять с пассажирского сиденья закатанный в прозрачный пластик прямоугольник картона — карточку представителя прессы, выпавшую из кармана Катиной куртки.

Глава 4

Стоя перед большим зеркалом в ванной, Катя изучала и классифицировала полученные во время своего дневного приключения увечья. Повреждения были поверхностными, но их было гораздо больше, чем ей хотелось бы. Прежде всего привлекал к себе внимание большой, багрово-синий, очень выразительный кровоподтек на нижней челюсти; дальше следовали ободранные ладони, разбитые локти и колени, и левый бок, по которому словно прошлись крупной наждачной бумагой. Катя подумала, что сейчас было бы в самый раз позвонить редактору “Инги” и пригласить его скоротать вечерок при свечах. Конечно, у Толоконниковой ноги длиннее, зато она, Катя, сейчас выглядит гораздо экзотичнее — этакий лакомый кусочек для любителей необычных ощущений. Какой-нибудь шизик, завернутый на хлыстах и наручниках, сейчас нашел бы ее весьма привлекательной — с этими мокрыми после душа короткими волосами неопределенного цвета, тонкой шеей, полу детской грудью и по-мальчишечьи узкими бедрами, всю исполосованную и покрытую синяками. Этакая нимфеточка типа “не-бейте-дяденька-я-согласна”...

Скорчив рожу своему отражению, она набросила халат и осторожно, двумя пальцами приподняла брошенные поверх корзины с грязным бельем джинсы. Беглый осмотр лишний раз убедил ее в том, что она знала и так: стирать джинсы уже не стоило.

На протянутой по диагонали комнаты леске висели уже просохшие фотографии. Еще проявляя пленку, она убедилась в том, что день не пропал даром — снимки получились вполне удовлетворительные, и Катя порадовалась, что сумела отстоять свое детище от покушавшегося на него психа. Сейчас, вечером, события этого сумасшедшего дня подернулись этакой туманной дымкой, представляясь, видимо, в силу своей полнейшей дикости и несообразности с чем бы то ни было, скорее вычитанными в какой-то полузабытой книге, чем имевшими место в действительности.

Три фотографии странного незнакомца висели отдельно.

Катя подошла к ним и вытянула плотные прямоугольники бумаги из-под зажимов. Фотографии получились именно такими, какими она их задумала — длинное породистое лицо на фоне старых домов, прищуренные глаза, тронутые благородной сединой виски... На фотографиях, однако, хорошо было видно то, чего она не разглядела издалека и что так напугало ее в этом человеке при ближайшем рассмотрении: было в этом лице что-то волчье, едва уловимое, отталкивающее, словно в лице оборотня или одержимого бесами.

Чем дольше она разглядывала эти фотографии, тем четче и рельефнее проступали в памяти и бредовый разговор на улице, и сумасшедшая, совершенно нереальная, какая-то киношная поездка на машине, и ее прыжок на корявый жесткий асфальт... “А ведь он не успокоится, — холодея, подумала Катя. — Он был готов на все, это у него на физиономии было написано, причем большими буквами, и он будет меня искать, а когда найдет, свернет шею, как курице”.

“А ну, не хнычь, — прикрикнула она на себя. Искать ее будут, сиротинку беззащитную. Пусть поищет, коли не лень. Сколько нас миллионов в этом городе — семь, восемь? Или уже девять? При самом грубом подсчете это дает от трех до пяти миллионов баб, не считая приезжих. Вот пускай поищет, если ему так приспичило, а мы тем временем спокойненько посидим дома, нам с такой разрисованной мордашкой все равно на люди показываться нельзя... Он ведь даже имени моего не знает, не то что адреса. И потом, он ведь, похоже, торопился. От милиции, что ли, прячется? Ну, это дело не мое, а только задерживаться ему здесь явно не резон.

А может быть, он просто к бабе бегал. Жене чего-нибудь наврал, а сам — к бабе. А тут я его — щелк! А жена ревнивая. Или, например, не жена, а любовница. Любовница у него крутая, возглавляет какую-нибудь навороченную совместную фирму, он там тоже работает, спит с шефессой за блага земные, а за утешением бегает к какой-нибудь продавщице или секретутке, потому как шефесса его — старая корова, на которую без слез не глянешь, а ему с ней, сами понимаете, спать...