Читаем Катары полностью

На другой день они спросили меня, люблю ли я горы и знаю ли Куштайн — городок, заслуживший почетное именование «жемчужины Тироля». Тогда я понял — это место моей новой ссылки. Незнакомый мне офицер сел со мной в машину, и мы поехали по крутым горным дорогам. Судя по безупречному воспитанию, это был человек из старой прусской семьи. Обвинительную речь он произносил таким голосом, как будто рассказывал о красотах здешнего края. Высшее начальство, говорил он мне, возлагало на меня большие надежды, но я жестоко разочаровал их. Я, утверждал он, опозорил мундир, который и надел незаслуженно. Но начальство, уведомил он меня, в конечном счете не согласилось принять мою отставку из СС. Они определили мою судьбу так: меня решено снова отправить в один из концентрационных лагерей, где я смогу осмыслить свою неблагодарность и прошлые заблуждения. Возможно, в конечном счете я смогу вернуться в ряды Ордена, покаяться и найти свое место в той новой Германии, строительством которой неустанно занимается фюрер.

Как только он произнес слово «лагерь», сердце мое зашлось. Пот выступил у меня на лбу. Офицер осведомился, хорошо ли я себя чувствую. Мне было невероятно трудно ответить ему: жилы на висках чуть не лопались, горло перехватило, я не мог даже сглотнуть слюну. Офицер изобразил притворное сочувствие. Он улыбнулся и сказал, что горный воздух поможет моим раздумьям о своем будущем.

Только в самом Куштайне я понял, зачем меня сюда привезли. Меня отвели в домик истовой национал-социалистки фрау Герхард. Она принесла мне чашку травяного чая. Затем меня надолго оставили в закрытой комнате наедине с дымящейся чашкой. Не знаю, сколько прошло времени, когда дверь открылась и вошел Рихард Кёниг. Я не видел его с самого неудачного первого отъезда в Кёльн. Внешне он, конечно, не переменился, но лицо у него стало совсем другое. Я неотрывно глядел на него и думал: такая хищная челюсть, конечно, может быть только у убийцы. О чем мы говорили — я не буду распространяться. Это касается только меня и ничего не прибавит к моему рассказу. В своих записках я все время старался не говорить об этом слишком явно. Те, кто умеет читать между строк, без труда обо всем догадаются. В завершение разговора, который я назвал бы бездушным и на удивление непохожим на разговор с другом, Рихард подал мне флакончик коричневого стекла с черной пробкой. Объяснять он ничего не стал — только заметил, что лагерная жизнь для такого человека, как я, наверняка слишком тяжела.