Попросту говоря, информация — это фиксирование некоторой последовательности сообщений в кодированной форме, при которой данная последовательность однозначно восстанавливается, если принять в качестве меры среднее значение длины кодовой цепочки.

Чтобы лучше понять это, зрительно представьте себе определенную величину такого множества, которое обладает формальными свойствами асимптотического характера, то есть, грубо говоря, соответствует разнице между совокупностями бесконечно малых величин, направляющих их деятельность в сторону совместной плотности.

А как вам хорошо известно из повседневного опыта, правильная передача суждения путем индексирования вектора при элементарном критерии и обратного перевода легко можно реализовать. Чем? Да хоть тем же дескриптором. А чтобы сделать это с абсолютной точностью, качественными особенностями раздельных условий контрафактического множества в общем-то можно и пренебречь.

На практике все выглядит гораздо проще — и передача конверсного суждения при помощи мультиполярной просеквенции сводится к такому бытовому вопросу, с которым мы сталкиваемся буквально на каждом шагу: как монадический предикат в номологическом высказывании преобразует интразитивные отношения в контрадикторные? Ну, все мы учились в школе и хорошо знаем, что в качестве рекурсии обычно используется ингерентный демиктон.

Что я хочу этим сказать? Этим я хочу напомнить одну старую добрую истину, которая гласит: каузальная импликация полуструктурного антецендента (а говоря короче, цинерарный штейгер эмульгаторного шеврета) партиципирует мажоритарный ноумен в коннекторный амфис, что понятно и ребенку.

Думаю, каждому доставит удовольствие — взять первую попавшуюся экспонибилию, субсумция которой выше обычного сигнитивного релатума (а честно говоря, просто-напросто с большей жоквенцией), и не спеша чилибухать хурулданом до ее полной импредикабельности.

Многие, конечно, будут смеяться, если я возьму на себя смелость утверждать, что каскадный эксфолиатор инкорпорирует когнитивную инскрипцию. Хотя и не очень дымбирольно. Но такова суровая правда жизни: адулярный катафорез в дарсонвализационном амблигоните, как ни печально, но все ж таки гренажирует боскетный матриомикоз.

Таким образом, в данной статье я попытался в живой, доступной форме, не прибегая к строгой научной терминологии, изложить некоторые основы теории информации.

<p><strong>Гипноз</strong></p>

Гипноз, конечно, явление странное. У нас в школе, помню, концерт художественной самодеятельности готовили. Так мы с Роговым сеанс гипноза разучили. Рогов, значит, как бы гипнотизирует, а я, значит, как бы засыпаю. Он мне сказал перед концертом:

— Ты, главное, на сцену первым выскочи. А остальное — дело моих рук. В смысле — техники.

— Не волнуйся, — говорю. — Если кто раньше меня и выскочит, так я его так шугану — никакой гипноз не поможет!

А чтобы меня и вправду какой хитрец не обошел, я заранее за кулисы спрятался.

Мы с Роговым даже чуть не поссорились. Он говорит:

— Иди в зал сядь. Из зала будешь выходить.

Я говорю:

— Зачем же мне зрителям глаза раньше времени мозолить? Они ж враз обо всем догадаются.

Но тут наш номер объявили. Выскочил я на сцену. А Рогов — за мной.

— Сеанс гипноза! — говорит. — Есть желающие?

— Я, — говорю, — желающий!

— Оч-чень хорошо! — говорит. — Сейчас я вас загипнотизирую! — И начинает перед моим носом руками махать: — Гипно-о-оз! Гипно-о-оз!

У меня от его маханий аж в глазах зарябило. Только я на секунду зажмурился, Рогов говорит:

— Подопытный погрузился в глубокий сон!

Я стою и думаю: «То, что он меня в глубокий сон погрузил, — ладно, черт с ним. Но за что он меня подопытным обозвал?!»

А Рогов дальше гипнотизирует.

— Сейчас, — говорит, — тело подопытного — как бревно! Сто́ит толкнуть его — и оно падает.

И толкает меня.

Ну, я, конечно, падаю. Осторожно так, чтобы Рогова не травмировать. Рогов говорит:

— Подопытный ничего не чувствует! Кладем его затылок на один стул, а пятки — на другой. Тело его не прогибается!

Ну, я, понятно, напрягся изо всех сил, чтобы, значит, тело мое не прогибалось, потому что я в состоянии гипноза, и если прогнусь, то из гипноза выйду и тем самым Рогова подведу.

А он, камбала такая, забрался ко мне с ногами на живот и прыгать начал.

Я, конечно, терплю: все-таки Рогов неделю готовился, нервничал, и сейчас не в себе, а в состоянии абсолютного гипноза, тем более — зал уже аплодирует.

Рогов встал с меня и поклонился. Я тоже встал и тоже поклонился. Рогов говорит:

— А сейчас последний номер нашей программы! Подопытный в состоянии глубокого сна пройдет по потолку.

— А это, — говорю, — видал? Я по потолку ходить не обучен.

Он говорит:

— Не бойся, дубина! Тут же все свои.

Ну, уцепился я за гвоздь, полез на стену.

Рогов подсказывает:

— Дальше! Дальше иди!

— Дальше, — говорю, не пойду. Вдруг гипноз отключится — я и грохнусь?!

Рогов тогда швабру — хвать! — и давай меня снизу подталкивать.

В общем, полез я дальше. Два раза гипноз отключался, но я все же каким-то образом вышел на потолок.