— Сейчас поймаю такси и поеду домой спать — у меня самолёт в шесть утра.

— Ты уже улетаешь? А почему ты не позвонил, что приехал?

— Я буквально туда-обратно, весь день на ногах.

Я отвечал, говорил, и огорчался из-за того, что всё произносимое мной было неправильно и не соответствовало моим чувствам. Таня пристально смотрела на меня, и на секунду в её зрачках промелькнула досада, когда стало понятно, что она не сможет вывести меня из состояния мгновенно наступившего оцепенения.

Мы шли вместе, Таня держала меня под руку; вокруг был снег, падающий крупными хлопьями. Когда дошли до её дома, она высвободила руку. Мы остановились. Ей нужно было идти в арку, мне — дальше, на проспект Ленина, где можно было поймать такси.

— А-а, мама уже спит, — сказала она, будто опомнившись.

И, подойдя ко мне вплотную, взяла двумя руками за воротник моей дубленки:

— Пойдём ко мне!

В тумане перед собой я видел её неподвижное лицо — казалось, оно не рядом, а на довольно большом расстоянии. Я не двинулся с места.

— Что с тобой, скажи мне, почему ты молчишь? — потребовала она.

Я стал что-то сумбурно объяснять: уже слишком поздно, а мне в половине пятого вставать, завтра важная встреча в Москве, и если я не посплю… Я скоро снова прилечу, ещё до Нового года, а уж после Нового года… будет много свободного времени, никаких дел, можно будет встречаться сколько угодно… ходить в кино, кафе, ночные клубы, непременно зайти к ней в гости…

Не дослушав, она молча развернулась и пошла от меня прочь. Проследив, как она, дойдя до конца арки, повернула вправо, я медленно побрел в сторону проспекта Ленина. Снег все шёл по-прежнему и исчезал на лету, и в снегу клубилось и пропадало всё, что я знал и что мне было дорого до тех пор. Я не спал всю ночь, и лишь тогда стал сожалеть, что не пошёл к Тане, когда уже было явно поздно звонить и бежать к ней сломя голову. Я вспоминал её лицо и в самолете, проснувшись от бесконечного сожаления, причину которого не сразу понял, — и только потом догадался, что этой причиной были мысли о Тане. Я вновь видел её — сквозь снег, и метель, и безмолвный грохот своего потрясения.

В Тане оставалось нечто недосказанное, и, хотя я знал, что это недосказанное должно быть просто и обыкновенно, я всё же невольно создавал себе иллюзии, которые не появились бы, если бы ничего недосказанного не осталось. Моя фантазия была приучена к слишком усиленной и напряженной работе, — и раз начавшись, эта работа продолжалась, и её не всегда удавалось остановить. Обычно это происходило перед сном, и это, собственно, помогало засыпать. Стоило подумать о чем-то конкретном, сон снимало как рукой. И моему мысленному взору предстал большой дом в горах, окруженный вековыми соснами, черный лимузин, поджидающий меня у входа, дорога-серпантин, по которой приятно прокатиться, особенно если едешь навстречу морю. И этот лёгкий и хрупкий мираж со временем стал разрушать законную и заслуженную привлекательность прежнего счастливого и спокойного реального существования.

Глава 32,

Татьянин день

Итак, мне нужно было завоёвывать Таню снова.

После той встречи во время снегопада я смог приехать в Волгоград уже после Нового года, в начале января 2002-го, мы встретились с Таней, и для меня настал период бурного чувственного существования и глубокого уныние оттого, что каждое чувство неповторимо и возвратное его, столь же могучее движение находит человека уже иным и иначе действует, чем это было год, или десять лет, или десять дней, или десять часов тому назад. Это было время бесконечного душевного томления, неповторимого в моей жизни, и те места, где я тогда бывал, впоследствии видел отчетливо и ясно перед собой, как только моя мысль возвращалась к тому периоду: волжская набережная, Центральный парк и густые его деревья, ночные клубы и музыкальные волны забойных электронных сетов, в которых я находил безнадёжную и печальную очаровательность; она существовала не сама по себе, а возникала потому, что была глубокая ночь, а рядом со мной — безмятежные Танины глаза на её утомленном ночью и музыкой лице.

Мы часто бывали в ночных клубах, и после таких походов, днём, на работе, я ощущал штормовой барабанный бит вокруг себя и невольно начинал приплясывать в такт. Звуки доносились откуда-то из параллельного пространства, где всегда три часа ночи, а спать не хочется совершенно. Но мне нужно было отработать день, и у меня не было возможности отоспаться, как у моей юной подруги.

В тот день она попросила, чтобы я сводил её в кино. Конец января 2002 выдался по-весеннему тёплым, для меня, не любившего зиму, это было настоящим праздником. В последнюю минуту узнав, что сегодня день студента, совпадающий с её именинами (у меня слабая память на даты), я купил букет лилий, и этим подарком завоевал возможность сорвать лёгкий поцелуй.

«Теперь до следующего праздника», — грустно подумал я, глядя на сияющее Танино лицо.

Мы смотрели «Потерянный город».

— Она идейная идиотка, — сказал я, когда мы вышли из кинотеатра, имея в виду Аврору, главную героиню фильма.