Читаем Карибский кризис полностью

В обоих эпизодах с шофернёй у меня было чувство, будто я соприкоснулся с чем-то отвратительным. Никогда не испытывал ничего подобного. Бывали девушки на один вечер, они быстро забывались, общение с ними не было сопряжено с сильными эмоциями. Бывали серьёзные отношения, когда раскрывалась вся палитра чувств: любовь, ревность, исступление, ненависть. Но всё это находилось в тех границах, в которых приличный человек может оставаться и как-то обращаться и с этим материалом, и с предметом страсти — выяснять отношения, страдать, даже следить. Многие знакомые в аналогичных случаях прежде всего проводили расследование, чтобы проверить, был ли факт измены (слежка, опрос свидетелей, распечатка звонков, анализ СМС-сообщений, электронной почты, и многое-многое другое, всегда найдутся доброжелатели, которые всё видели и даже зафиксировали события на каких-нибудь носителях). И по результатам расследования — разговор по душам, разбирательство с обвиняемым. То есть люди как-то работали с обстоятельствами и с другими себе подобными людьми. Я брезгливо отверг все эти меры. Те, другие люди, мои знакомые, если бы обратились ко мне за советом или помощью, то я бы пошёл навстречу и понял бы многие моменты. А в моей ситуации я не мог ни к кому обратиться за советом или помощью, настолько мерзко всё выглядело. Может, дело в мезальянсе — жена сошлась с молоденьким петушком-водилой? Мезальянс или её неумение вести себя и лучше обтяпывать свои делишки, то, что другим даётся легко, она проделала с какой-то неуклюжестью и тяжеловесностью, ведь недаром презирают не тех, кто успешно ограбил банк, а тех, кто попался на краже булочки в магазине; как бы то ни было, но то, что я простил бы другим, я не мог простить Мариам. Я не оставлял ей ни единого шанса. Но и сделать ничего с ней не мог. Даже для выволочки, для скандала, нужна энергия, а мне было просто не по себе, я чувствовал, что омерзение широкой волной грязи заливает пламя моего гнева. Нет, я не мог найти в себе силы для выяснения отношений с женой. Как ни старался я отогнать мучительные образы и назойливые думы, они всё снова и снова возникали в моём мозгу. То, что я представил себе, внушало мне физическое отвращение. У меня был опыт оргий и так называемого свингерства, и всё это проходило удивительно легко, и со всеми участниками сохранялись хорошие отношения. Был один эпизод, когда мой друг выставил мне свою подружку, с которой жил. Мы устроили секс втроём, всё прошло довольно мило, весело, все остались довольны.

Такое разное восприятие одного и того же — что твой партнер трахается с кем-то другим. В чем же причина различного отношения к одному и тому же? «Нельзя, — рассуждал я, — относиться безразлично к тому, что вызывает в нас сильные желания, что волнует плоть и кровь. Иногда, слив страсть, делается противно от того, что произошло. Способна ли Мариам сама по себе возбудить противоречивые чувства? Хороший вопрос. Безусловно, она одна из самых приятных воплощений Венеры, вожделенной людьми и богами, хотя… для меня наименее таинственных её воплощений. Образ жены, слитой с образом моего водителя, в едином порыве и во взаимном чувстве, как раз низводит её к тому примитивному типу, который может только привлекать или отталкивать. Итак, всякий эротический акт либо разжигает желание, либо охлаждает его и поэтому с одинаковой силой либо привлекает либо отталкивает взгляд, в зависимости от физиологического предрасположения тех, кто его видит, а иногда и в зависимости от последовательных душевных состояний одного и того же свидетеля. Например, целующаяся парочка может вызвать у прохожего улыбку, и он подумает: „Любо дорого смотреть“, либо отвращение („Фу противно лижутся“), и вряд ли кто-то отдает себе отчет о природе возникших ощущений. Такое наблюдение приводит к пониманию истинных причин того, что эротические акты всегда и везде совершались тайно, дабы не вызывать в окружающих сильные и противоположные эмоции. Да, существует другой перекос — когда скрывают даже всё то, что может напоминать об эротике. Так рождается лицемерие и ханжество. Во всём нужна МЕРА. Если не затемнять смысл стыдливости, не присоединять к ней нелепые предрассудки, то можно сделать вывод, что стыдливость — это привычная добродетель, которая коренится в свойстве человеческого ума, общем для всех людей». Так размышлял я, раздумывая, как поступить с Мариам. Резюме получилось такое: я ничего не скажу ей, не подам виду, что мне что-то известно или я что-то подозреваю. «Мужчина никогда добровольно не прекратит удобные и привычные семейные отношения», — заезженный штамп, но увы, это так.

* * *