Читаем Карьеристы полностью

А почему он думает не о хозяйке, накормившей его, а про пса, чья заслуга лишь в том, что не облаял его, а, наоборот, ласкался? Неужели он уже не может испытывать чувство благодарности к людям, хотя до сего времени и особой благодарности к собакам не испытывал? Никому не быть обязанным благодарностью — самого себя обижать. И вот он благодарен, хотя бы собачонке, которая по неизвестной причине, но действительно душевно ему посочувствовала. Хотя бы так. И с его стороны — хотя бы так.

В последние дни собаки слишком глубоко внедрились в сознание; его страх начинался с овчарок, беда подкрадывалась вместе с их лаем. Но, оказывается, эти четвероногие не так уж плохи. Между человеком и собакой сложные духовные связи. Собака готова отдать ради дружбы с человеком все привязанности своего племени, да и человеку способна скрасить горечь одиночества. Раньше Юрас об этом не думал. Мир животных, прежде мало его интересовавший, теперь, когда он сам заблудился в себе, высвечивает жизнь новыми красками, успокаивает, утешает, учит. Разве не приносит крупицу мудрости понимание того, что творимые человеком преступления тяжким бременем давят на плечи всех обитателей земли? Все мы любим ту землю, на которой просыпаемся, в которой засыпаем, все мы братья по жизни — одинаково видим мир, одинаково воспринимаем его боль и радости.

Лишившись связи с людьми и очутившись в каком-то вакууме, он почувствовал себя приговоренным. Не хватало только, чтобы его измученному мозгу и глазам, повидавшим сотни трупов, начали мерещиться призраки, возникающие из самих людей, потерявших слезы, действующих по неведомым законам.

Конечно, все это чушь, он рассуждает еще достаточно трезво, идет к своим. Может, наткнется и на другую землянку; идет лесами, избегая усадеб, сопровождаемый страхом, как далекой, но все ближе подползающей тенью виселицы. Они же не угомонились, широко раскинули свои сети, будут неистовствовать дней десять… а может, успокоились, уже вернулись к себе, чтобы излить злобу на других?..

Неожиданно спряталось солнце, на ровные поля навалилась черная, как стена, туча; светлый летний день вдруг окрасился в свинцовый цвет; кнуты молний хлестали совсем рядом, гром безжалостно трепал потемневший ельник. Перед глазами открылась волнующая и неожиданная картина. Юрас остановился и озирался по сторонам, не зная что предпринять.

По полю бежала женщина, призывно махая рукой кому-то невидимому; маленькая собачонка, испуганная грозой, скуля, путалась у нее под ногами. Вдали виднелись крыши нескольких усадеб. Юрас заметил на опушке леса сарай, бегом пересек широкий, уже скошенный луг и с первыми крупными каплями ливня добрался до крыши.

Через открытую дверь было видно, что сарай до половины набит сеном. Не медля ни секунды, Юрас нырнул внутрь и закопался в свежее ароматное сено, чтобы ненароком не попасть на глаза тому, кто тоже захочет спрятаться тут от грозы.

Ноги его, утомленные долгой дорогой, словно отнялись и совершенно не слушались, казались чужими, как и он сам себе. Спину нестерпимо ломило. Да и все тело избито, изломано, будто тряпичная кукла, попавшая в жернова судьбы, этой выжившей из ума деревенской дурочки.

Наверное, он сразу же уснул, а может, и нет: трепетал как одноклеточная амеба в странном, оглушительном хаосе; трещали и рушились стены, даже само небо; все ближе подползала, наваливалась неведомая опасность. И вдруг кто-то полоснул его топором по ноге. Юрас вскрикнул не своим голосом и, открыв глаза, увидел лошадь, настоящую живую лошадь. Сразу же сообразил: лошадь, хрумкая сено — кто бы мог такое придумать! — прихватила зубами его ногу. Но то, что началось вокруг, было не менее ужасным. Испуганная его воплем, лошадь поднялась на дыбы и передними копытами била в дверь, не ржала, а хрипела, будто ее душат; бока ходуном ходили. Казалось, еще мгновение — шкура лопнет, и перед ним предстанет нечто невообразимое.

Однако скорее всего страх лошади был вызван не только его криком — чуткое животное уловило то месиво ужаса, которым, как электричеством, было насыщено все окружающее.

Оказалось, что двери сарая задвинуты снаружи на засов, а подворотня заложена доской. Юрас вытащил доску, пролез под дверью и бросился к лесу. Шагал торопливо, спотыкаясь, не оглядываясь, поднимаясь все выше в гору. Казалось, несет в душе какие-то кошмарные обломки всего пережитого в сарае — боль изломанного тела, пинки, ритмичное хрумканье и, наконец, удар чем-то острым по ноге. И, как не додуманная до конца мысль, в голове вертелось: нелепость, бессмыслица, хаос. Перед ним вставал лес, с другой стороны — поля, но видел он все это неясно, туманно, словно в каком-то полусне. Хотелось упасть в траву, как в колыбель, и спать долго, без сновидений, глубоким безмятежным сном.