Читаем Карьера Руска полностью

— Мой друг, ты напоминаешь мне старинный рассказ о фавне, которого привели римскому консулу Сулле[6] его солдаты во время похода в Элладу. Тот фавн не понял, однако, ни языка римских воинов, ни их славы; он не пожелал следовать за римскими орлами и был мирно отпущен в свои леса и пещеры. Справедливая и братская Французская Республика оказала более могучее действие на твое прикрытое козьей шерстью сердце. Древняя Италия пробуждается в твоем лице, чтобы принять участие в этой последней войне, после которой наступят свобода и счастье для всего человечества. Демократия сделает войну невозможной, и ни один ребенок не родится через сто лет лишь для того, чтобы стать добычей жадных пушек!

В одежде конскрипта Руска оказался высок и строен; пряди черных волос падали из-под фригийского колпака на его низкий лоб; большие, близко поставленные друг к другу глаза разделял короткий, прямой нос, сильно изогнутая линия рта придавала лицу упорное, упрямое выражение. Солдаты скоро перестали дразнить его: он был слишком молчалив и как-то странно серьезен. Всё, что ему говорили, он понимал изумительно быстро, как будто сразу проснулись все дремавшие в нем семнадцать лет способности ума и воли.

Продолжительный марш в Пьяченце он совершил без всякой усталости. Стояли очень жаркие, томительные дни, дороги были полны отсталыми; солдаты кляли поход, кляли Бонапарта, австрийцев, войну. Руска один оставался бодрым, легким, воодушевленным. Взгляд лейтенанта останавливался на нем с одобрением. Этот несчастный лейтенант погиб вскоре вместе с генералом Лагарпом во время ночной тревоги в Кодоньо, вызванной набегом неприятельской кавалерии. Руска сам вырыл ему могилу в саду среди персиковых деревьев, похожих на маленькие деревца свободы.

В день Лоди[7] Франческо Руска был в составе штурмующей колонны, которая ворвалась в город. В узких, кривых улицах городка французы и австрийцы стреляли друг в друга в упор, дрались штыками, прикладами. Остатки неприятельского полка разбрелись, пробуя укрыться в домах. Франческо издалека увидел австрийского знаменосца, который поспешно сорвал знамя с древка и стал грузно перелезать через стену монастыря. Кинув прочь ружье и вытащив свой старый нож пастуха и сына разбойника, Франческо бросился за ним. Там, на стене, на которой одно мгновение они оба сидели верхом, лицом друг к другу, Франческо ударил австрийца ножом в горло и выхватил у него из рук черное и желтое знамя с императорским орлом, залитое горячей кровью. Затем он соскочил вниз, повязал окровавленную ткань вокруг талии и побежал к берегу Адды.

Первый эпизод боя при Лоди окончился. На берегу реки генералы и сам Бонапарт собирали знаменитую «адскую» колонну, которая должна была перейти широкий и низкий мост без перил в виду выстроившейся на противоположном берегу, как для парада, австрийской армии. Адъютант Ожеро[8], полковник Монфанон, заметил в группе солдат молодого черноволосого конскрипта, без шапки и без ружья, испачканного кровью и перевязанного черно-желтым знаменем. Он подозвал его и, приказав ему следовать за собой, подвел к группе генералов.

— Гражданин генерал, — сказал он громко, — вот первое знамя твоей сегодняшней победы.

Прямо перед собой Руска увидел блеск серых глаз и ласково улыбающийся рот Бонапарта. Генерал положил ему на плечо маленькую руку. «Где же твое ружье? — спросил он шутя и, не дожидаясь ответа, добавил, слегка толкнув его: — Впрочем, оно тебе больше не нужно. Иди, ты — офицер». С крестьянским недоверием отдал Руска свое окровавленное знамя в руки полковника Монфанона. В последовавшей затем атаке он думал только о том, как бы не потерять из виду его высокую треугольную шляпу, к развевающимся перьям которой была, как ему казалось, прикреплена теперь сама таинственная и прекрасная судьба.

Думая единственно только об этих перьях, он перебежал знаменитый Лодийский мост под градом пуль и картечи, не колеблясь сталкивая в воду раненых, которые могли загородить ему дорогу. Несмотря на это, он всё же потерял в толпе блестящего и нарядного молодого полковника и нашел его лишь к концу дня, занятого пересчитыванием пленных, длинной вереницей спускавшихся на мост. У Франческо было такое твердое, упорное, почти злое выражение лица в ту минуту, что легкомысленный и податливый Монфанон не то приказал, не то предложил ему остаться в числе офицеров-ординарцев Ожеро.

В штабе Ожеро Франческо Руска завел себе лошадь и стал носить треугольную шляпу. Он был исполнителен и храбр, но товарищи мало любили его за то, что он никогда не смеялся. Вздорный и болтливый Ожеро, глядя на него, выдумал однажды целую историю, из которой следовало, что Руска был незаконным сыном архиепископа Кремонского и неведомой герцогини, познавшим истину якобинства в хижине бедного савойского угольщика. Так как никто более не помнил, откуда он взялся, то многие этому верили. За ним утвердилась кличка «Каноника».