Читаем Карантин полностью

Жора не унимался: - Где же предел этой бойне? - Все в руках человеческих. - В чем же тогда Его участие? - В том, что Он создал нас, поделился с нами частью себя, своего совершенства. Мы дурно воспользовались этим даром и теперь платимся. Но Он еще не покинул нас, не оставил надежды. К единению с Ним надо сделать только усилие. - Причем - кровавое? - Если понадобится. - Я не хочу! - Это не от тебя зависит. - Посмотрим! - Жора был вне себя, острое лицо его ожесточенно вскинулось. - Это мы еще посмотрим! За всю короткую историю их поездного знакомства Мария впервые видела его таким. До этого он казался ей не более, чем стандартным "мальчиком с Кавказа", не лишенным известного интереса и обаяния. Но теперь, глядя на него, она рассмотрела в нем облачко какой-то незамеченной ею доселе муки, какого-то потаенного страдания, как бы нарочно скрытых под лихорадочным оживлением и балагурством. "Где же это тебя обидели так тяжело? - больно царапнула ей сердце жалость. - Кто?"... - Бес уныния и суеты мутит тебя, Георгий. - Он поднялся, оказавшись еще выше и уверенней, чем он увиделся Марии с первого взгляда. - Я помолюсь о твоей душе. - Ты лучше о своей не забудь! - Не забуду, - уже с порога обернулся священник. - Такова моя должность: молиться за всех и за себя. Жизнь рассудит нас, Георгий. Но ты должен смириться сердцем, иначе погибнешь. Великие испытания ждут нас и нам следует забыть старые счеты и быть вместе. - С тобой - никогда! - Бог тебе судья, - шагнул тот в коридор. - Только, когда одумаешься, приходи, я не злопамятен... До свидания... После его ухода Жора посветил в сторону Марии искательным взглядом и, заметно успокаиваясь, вздохнул: - Вот как бывает. - Мужчины без этого не могут. - Простите. - За что же? - Развели базар. - Это даже интересно. - Мы ведь с ним вместе в школе в Тбилиси учились. Он у нас тогда первым атеистом считался. В футбол играл, как бог. Девочки по нему с ума сходили. Физичка будущим Эйнштейном считала. А он после школы в Духовную академию подался. Не знаю, что с ним такое сделалось, только слушать мне его страшно. Если он прав, то значит мы с вами просто подопытные кролики и ничего больше. Зачем тогда жить? Только ради того, чтобы кто-то, когда-то, наконец, поумнел? А вы, а я, значит, ничто, мусор, зола, пыль? В таком случае, мне незачем было садиться, лучше уж сразу, как говорят, с музыкой... Давайте выпьем, здесь, кажется, что-то еще есть. Он разлил остатки и первым поднял свой стакан: - За то, что мы не кролики! - За вас... Выпив, он вдруг уронил голову себе в ладони и почти простонал сквозь зубы: - Как это все нелепо, однако, как бессмысленно! Сколько же, в конце концов, можно, сколько! Рука Марии невольно потянулась к нему и податливые, цвета спелого ячменя волосы его вязко потекли сквозь ее пальцы. Она бережно гладила их, чувствуя, как под ее рукой умиротворенно затихает его яростное смятение. Зной за окном усиливался, жизнь уходила в глубь, в тень, в полусонную дрему лесополосы, оставляя Марию наедине с ее жалостью и вдруг возникшим опять зовом одинокой трубы.

XIV