Читаем Карантин полностью

Зной снаружи исподволь матерел, заполняя купе крепнущими запахами мазута и нечистот. В коридоре за дверью раздавались ропот и голоса: - Перехватили-таки! - Всего и ходу-то часа на три осталось. - Позагораем теперь! - Вроде уж некуда. - Не можешь - научат, не хочешь - заставят. - И не удерешь, кругом - оцепление. - Курсантики желторотые. - Серьезное дело - холера!.. Холера! Мария услышала о ней еще перед отъездом из Одессы. Что-то зловещее и грозное сквозило в самом этом слове. При одном его упоминании сердце Марии томительно и зябко холодело. Сквозь смутную тревогу в ней все эти дни упорно пробивался страх перед опасностью куда большей, чем самая болезнь. Предчувствие некоей непоправимой беды впереди заставляло ее душу время от времени обморочно замыкаться и падать. Еще в детстве она слышала однажды от своей бабки об эпидемии двадцать первого года, и ей, тогда совсем ребенку, на всю жизнь врезалось в память выражение старческого лица при этом; чуткое и напряженное одновременно, будто у птицы в полузабытьи. Что же она несет с собой, эта хворь, кроме страдания и смерти?.. В дверях, расцвечиваясь всей белизной полнозубого рта, появился иссиня-черный великан в застиранной тенниске и пижамных штанах. Впереди себя он втискивал в купе видавший виды фибровый чемодан, оснащенный с двух сторон притороченными к нему подушками. - Шобвыменятаклюбиликакявас! - вместо приветствия провозгласил гость звучным тенором и, уже членораздельное, добавил: - Я - к вам. Меня послали сюда ваш супруг. С аккуратной деловитостью он определил чемодан на полку, сел, отдышался и лишь после этого, глядя в сторону Марии влажными смеющимися глазами, объяснил ей причину своего вторжения: - Они там пьют, дико пьют. А я не имею никакого терпения к пьяным. Генацвале устроили там целый привоз. Ваш супруг тоже пьет, но он пьет вполне интеллигентно, культурно пьет ваш супруг. Сразу видно - офицер. Он сказал мне: "Идите к нам, у нас свободное место". - Гость озабоченно откинулся на спинку дивана. - Моя фамилия Гершензон. Зовите меня просто Фима. - Он не собирается к себе? - Горечь душила ее. - Вы не спрашивали? - Что вы! - замахал руками тот. - Они там так пьют, так пьют, прямо, как в кино! Богатырь выглядел лет на тридцать, но, судя по устойчивому брюшку, выпиравшему из-под резинки полосатых штанов, был наверное, несколько старше. От него, от его крупного уверенного тела исходило обаяние хваткого, но безобидного зверя. Такие, вроде него, она знала это по опыту, легко сдаются и еще легче забывают. - Только до Москвы или дальше? - невольно оттаяла Мария перед неистощимым дружелюбием попутчика. - Может быть, с Борисом по дороге? - Нет, не дальше, нет! - Словно защищаясь, он поднял ладонь на уровень лица. - Боже упаси! - Что так? В первый раз? - А! - пренебрежительно поморщился Фима, давая тем самым понять собеседнице, что ему доводилось бывать в городах и позначительнее. - Просто мне все это надоело. - Не понимаю. - Мне надоело хоронить Гершензонов. - Так плюньте. - Легко сказать, плюньте. Вы знаете, что тогда скажут остальные Гершензоны? Что я неблагодарное животное, что мне не дороги могилы моих предков, что таких, как я, надо давить еще в колыбели. И чего они только не скажут, все эти Гершензоны, а сами будут сидеть дома и ждать моего подробного отчета. О, если бы вы знали во что мне это обходится! Вот, хотя бы, вспомнить дядю... Вы не торопитесь?.. Не ожидая ответа, он уселся поудобнее, явно для рассказа долгого и обстоятельного.

V. САГА О ПОХОРОНАХ