– Скоро? Когда же? Я устал ждать этого твоего «скоро». Тарзан, выслушай меня. Если бы только ты немного уступил и позволил мне какое-то время заправлять всем. Ты витаешь в облаках. Ты не создан руководить бизнесом, у тебя никогда не было…

– Позволить тебе заправлять всем! Я оставил вас всего на несколько недель, и посмотрите, что тут творится! Вы сумасшедшие!

– Это ты сумасшедший! Не позволяешь мне и шагу ступить. Ты не можешь командовать мной как в детстве. Ты живешь прошлым, слышишь меня? Думаешь, легко работать с таким как ты? Ха! Хочешь правду? Тарзан, от тебя можно свихнуться! Играешь у меня на нервах! Меня от тебя тошнит! Ты знаешь хоть, что поминаешь Зойлу по крайней мере двадцать раз за час? Я не вру. Словно икаешь. И это еще не все. Не хотел говорить тебе, но мы потеряли стольких обивщиков только по той причине, что ты заставлял их переделывать работу, потому что, видите ли, она не удовлетворяла твоим требованиям. И позволь мне сказать тебе кое-что еще: я не могу положить молоток без того, чтобы ты не подобрал его и не убрал в ящик. Ты хуже una vieja! Я вдоволь нахлебался…

Иносенсио рассказывает о своих проблемах матери:

– Знаешь, Mamá, что говорит Толстоморд? Он говорит, что они с Малышом подумывают начать свое собственное дело.

– Правда? – говорит Бабуля. – Ну и пусть их. Они не нужны тебе, mijo. Тебе будет лучше работать одному.

– Мне хотелось бы посмотреть, что у них получится. Дам им месяц, а потом они прибегут ко мне и станут проситься обратно. Mamá, ты их не знаешь. Они мои братья, но они ужасные обивщики. С ними я не могу никуда продвинуться. Толстоморд вечно срезает углы, а из-за небрежности Малыша мы теряем наших лучших клиентов.

– Тебе не нужны такие огорчения. Послушай свою мать, начни свой собственный бизнес. И клиенты пойдут к тебе. Они разбираются в том, что хорошо, а что плохо.

– Но у меня сейчас нет на это centavos. Может, когда-нибудь. Ojalá[444].

Но при всем своем воображении Бабуля никак, никак не могла представить, что ожидает ее в Чикаго зимой. Это было не живописное время Рождества, но бесконечная тундра января, февраля и марта. Дневной свет стал оловянным. Солнце – куском толстого льда за грязным суконным небом. Было невообразимо холодно, нечто варварское, нож в сердце, холод такой холодный, что обжигала легкие даже мысль о том, что он может быть таким. И повсюду горы грязного снега. На тротуарах – глыбы льда, способные убить пожилых жителей. «Да это еще ничего, вот оказалась бы ты здесь во время Большого Снега», – бахвалились внуки, вспоминая недавний снегопад 1968 года.

Много снега или мало – это становится все равно, когда проходит чувство новизны. Нечто отвратительное, смертельное, невероятно затянувшееся тяжелое испытание, заставляющее чувствовать себя так, будто умираешь, убивающее медленно, приносящее невыносимые мучения. Дай мне умереть в феврале, пусть лучше я умру, чем еще раз выйду из дома, думала Бабуля в страхе перед тем, что для того, чтобы выйти на улицу, нужно одеться как чудовище. Ay, ya no puedo. Я больше не могу. И как раз когда она никак больше не могла, когда у нее совершенно не осталось сил, энергии, воли к жизни, когда она уже была готова окончательно замкнуться в себе и позволить своей душе умереть, тогда и только тогда наступил апрель с его небом цвета надежды и побегами, полными возможностей.

59

Грязь

В воскресенье утром другие семьи идут в церковь. Мы же направляемся на Максвелл-стрит. Vamos al Más-güel[445], возглашает Папа и радостно запевает Farolito. Он поет, когда бреется. Поет так громко, что это кажется нам невыносимым. Папа включает свет в комнатах, где мы спим. «Просыпайтесь. Vamos al Más-güel». Он отдергивает занавески на окнах и поднимает жалюзи, там, где он стоит, кружится пыль, летний солнечный свет убивает нас.

Бабуля к тому времени, что мы забираем из дома Малыша, уже успела съесть тост и выпить чашку кофе. Она садится в фургон с лохматой сумкой для покупок из ixtle и старым темно-красным зонтом с янтарной ручкой. «Это от солнца. Спасибо вам, соням, уже совсем жарко. Мы наверняка упустили все самое интересное», – добавляет она, усаживаясь поудобнее. На ней ее рыночное платье, бесформенная, выцветшая роба. «В нем хорошо торговаться, – настаивает Бабуля. – Им становится жалко меня».