Читаем Кара Господа полностью

Я любил этот храм, расположенный на верхнем этаже многоквартирного жилого "муравейника". Дом Господень мог вместить в себя разом не более нескольких десятков человек. Мне было приятно приходить в него — отрешиться от мирской суеты, побыть наедине с Богом, прислушаться к тому, что творится в душе. Набраться сил.

В Стамбуле немного православных церквей, в некоторых ремонт затянулся на десятилетия, в других и вовсе запустение. Жаль, что все так сложилось, ведь Константинополь, сердце христианства, всегда был популярным у русских паломников, что останавливались в нем по пути на Афон или в Святую землю.

Сейчас это сложно даже представить — куда ни глянь, всюду пиками пронзают небеса башни минаретов, словно охраняющие величайшую потерю христианского мира — храм Святой Софии, Айя-Софию, некогда — патриарший собор великого града. Сначала он был превращен безбожниками в мечеть, а теперь уныло тянет ярмо музея.

Я поставил свечку у подаренной русской монахиней Митрофанией иконы Владимирской Божией Матери, и сам встал рядом, отдавшись молитве. В такие моменты на меня обычно снисходило спокойствие, приводящее в порядок мысли и наполняющее душу уверенностью. Но не сегодня. Мирские мысли обуздать не удалось.

— Тебя что-то тревожит, сын мой? — спросил, подойдя ко мне, отец Тимофей

— полный, двум мужчинам руками не обхватить, еще довольно молодой, длинные темные волосы, собранные в хвост, даже не тронуты сединой. Его усилиями этот храм стал сердцем христианской общины Стамбула, за это я его уважал. Он тоже относился ко мне по-доброму, как и ко всем своим прихожанам, впрочем.

— Да, батюшка.

— Желаешь исповедаться?

— Не сегодня. Благословения хочу попросить.

— На что? Ежели дело благое, Господь сопроводит тебя, защитит и наставит. Так что задумал ты?

— Дело во славу Его.

Когда я закончил говорить, отец Тимофей сжал кулаки. По красному лицу разводами поползла бледность.

— Не будет тебе благословения! — прошипел он. — Негоже на такое покровительство Господа просить!

— Нелюдю противостоять — богоугодное дело. — Возразил я.

— Окстись, сын мой, грех на душу вешаешь — судить берешься! Это лишь Всевышнему дозволено!

— Непротивление злу — тоже грех!

— Злоба неуемная говорит в тебе и гордыня! Недоброе ты замыслил, сын мой. Смертоубийство не выход, что бы ни было! Добро творить надобно — в том борьба со злом христианская! Тьма светом изгоняется! Смирение, молитва, пост тебя спасут. Покайся, пока не поздно, спаси душу свою от адовых мук!

— Для торжества зла необходимо только одно условие — чтобы хорошие люди сидели сложа руки! — процитировал я и, резко развернувшись, ушел.

Гули дома не было. После нашей утренней ссоры она прорычала мне в лицо все турецкие ругательства, которые знала, и вылетела из квартиры так хлопнув дверью, что заскрежетали замки у половины соседей — решили, видимо, полюбопытствовать, что за ураган буйствует в подъезде.

С губ сорвалась усмешка, что ж, мой характер тоже не медовый. Да и к лучшему сейчас, что любимая не дома. Потому что мне нужно найти то. что она бережет, как зеницу ока. Я осмотрелся. Вряд ли женщина успела оборудовать тайник под половицей или в подоконнике. Времени у нее было мало. Куда успеть спрятать — быстро и надежно? Итак, начнем.

Шкафы стали первыми в очередь на расправу. Но ни в постельном белье, ни среди одежды его не было. Переворошил кровать, прощупал матрас — нету. Поиск среди многочисленных книг заставил взмокнуть, ведь каждую пришлось внимательно осмотреть, но искомое так и не нашлось. Так, диван, ванная, туалет. Даже в кальян заглянул! Нигде нет!

Ну не могла же она его с собой унести! Или могла? Я замер, прикидывая, способна ли взбешенная Гуля на такое расчетливое коварство. Да кто ее знает, с женщинами никогда не угадаешь! Кстати, про главное забыл — о женском царстве, кухне!

Сколько же здесь мест, куда она могла его заныкать! Но меня так просто не остановишь! Отказаться от шикарнейшего шанса расквитаться с этим нелюдем, достойно отомстить и получить возможность достать и его самого? Не дождетесь! Я сжал зубы и начал с кухонных шкафов.

Нету. Ох, и влетит же мне по самое не балуйся, когда Гуля обнаружит уничтоженный порядок! Ведь уж на что я привык педантично ставить каждую вещь на то место, которое ей определено, но она и тут переплюнуть смогла — сколько раз по шапке получал за то, что половник повешен не на ту загогулину, но которой, по ее мнению, должен висеть!

Кстати, о кухонной утвари. Взгляд зацепился за открытую дверь на балкон. На нем мы как раз ругались — перед тем, как моя турчанка ушла, изрыгая проклятия. Если он там. она не могла его забрать с собой, не привлекая моего внимания.

Где же ты спрятан? Я оглядел подсохшее белье — мои джинсы, рубашки, трусы, носки. Свои трусики Гуля целомудренно развешивала только на сушилке в комнате. Если в Стамбуле на балконе висят кружевные детали дамского туалета, можно быть уверенным, там проживают не турчанки!