Читаем Кара Господа полностью

Фамильное гнездо, уродливая темно-серая коробка средневекового замка, неприветливо глянула на меня маленькими оконцами, больше похожими на бойницы, коими они и являлись изначально. Сколько осад оно выдержало, не ведал, вероятно, и сам Антун Драган, мой отец.

Никогда не называл его папой, даже будучи в детском возрасте. Для меня это был, как и для всех, Великий санклит, объединивший бессмертных, вернувший им самоуважение, вдохновивший занять достойное место, перестать быть изгоями, которых истребляли Охотники.

Перед ним преклонялись, трепетали, боялись. Он с легкостью безжалостно ломал жизни, как тонкие прутики об колено. Сия участь не миновала ни мою мать, ни меня самого. Лишь последние пятьдесят лет я смог вдохнуть свободно и построить свою жизнь сам, впервые с удивлением поняв, чего желаю на самом деле.

Предыдущие два с половиной столетия мне было дозволено лишь покорно выполнять его указания и, вне зависимости от результата, выслушивать разъяренные нотации о моем ничтожестве. Заканчивались они всегда одинаково — сожалениями отца о том, что убит был Януш, его любимый сын, огневолосый первенец, а не я, никчемный второй сын.

Все это промелькнуло в памяти, полоснув по старым шрамам в душе, пока шел ко входу. Гостей здесь не жаловали. Тяжеленная дверь, которая была даже старше меня, с неохотой пустила внутрь, где было темно. Лишь огонь в камине заставлял тьму расползаться по углам и метаться по отсыревшим стенам со старинными гобеленами, которым следовало бы находиться в музее, а не гнить в доме, больше похожем на склеп.

Таким же стал и сам Антун — мрачным, едким стариком, чьи лучшие годы давно остались позади. От будущего он ничего и не ждал, разочарованный во всем и всех, а прежде всего — в самом себе. Жизнь кипела, бурлила снаружи, она продолжалась, не обращая внимания ни на замок, пришедший в упадок, ни на мужчину, который был никому не нужен и обречен бессмертием на бесконечную муку из-за осознания собственной никчемности.

— Что заставило тебя навестить отца впервые за пять десятков лет? — язвительно осведомился он, сидевший в халате перед очагом.

Еще сильнее постарел — волос на черепе, туго обтянутом кожей, не осталось. Лицо, напротив, все было в складках морщин, его перечеркивал шрам от удара молнии — когда-то она убила его, он выжил, потому что санклит, но шрам сохранился, что у бессмертных бывает крайне редко, у нас даже татуировки сходят моментально. Рука, как всегда, сжимала стакан. Рядом стояла ополовиненная бутылка, а ведь еще только полдень.

— Это уже вторая сегодня, — с удовольствием сказал Антун, заметив мой осуждающий взгляд.

— Твое право, — я равнодушно пожал плечами.

— Именно, — он нервно дернул головой, раздосадованный тем, что не удалось разозлить меня. Шея с сухой обвисшей кожей делала его похожим на черепаху.

— Прости, отец, и не думал осуждать тебя. — Нельзя сердить его, учитывая причину моего появления в отчем доме.

— Отчего лебезишь? — в глубоко запавших глазах зажегся интерес. — Что надо, говори прямо.

— Браслет-метку.

— О как! — Антун так удивился, что расплескал виски. — Зачем она тебе? Да ты за всю жизнь ни одной смертной девки не оприходовал! Только с санклитками спал! — он ощерился в ядовитой усмешке и не преминул укусить, добавив, — с мачехой, в том числе! Под этой крышей, между прочим! В отчем доме!

Я стиснул зубы, стараясь оставаться хотя бы внешне невозмутимым. Все- таки во мне его кровь, как ни крути, вспыхиваю моментально. Пресловутая ярость Драганов известна каждому санклиту, и мало кто рискнет вызвать ее.

— Помнишь, да? — старик залпом опрокинул стакан в рот, взял бутылку и вновь наполнил его до краев.

— Ты не дашь забыть! — не удержавшись, прошипел я.

— Не дам! — подтвердил Антун. — Предавшему отца нет прощения! И нет искупления!

— Мне нужен браслет-метка.

— Для чего?

— Надеть его на руку смертной и представить ее санклитскому сообществу как будущую мать моего наследника.

— Да неужто? — глаза старика впились в мое лицо.

— Клянусь. — Каждое слово — чистая правда. Я собираюсь надеть этот проклятый браслет на руку Саяны, как Драганы сотни лет его надевали на запястья смертных женщин, которые рожали им наследников, неминуемо умирая в родах. Метка рода на такой выбранной санклитом "самке" говорила остальным, что прикасаться к ней запрещено, иное чревато войной между семьями. Вот только я не намерен делать любимую матерью моего ребенка, упаси Господь! Этого не будет никогда!

— Значит, не лжешь. — Отец озадаченно ухмыльнулся. — Кто эта девица?

Как хотелось бы рассказать тебе, что твой единственный выживший дееспособный потомок влюблен в одну из Соболевых! Готов землю целовать, по которой она ходит! От инфаркта ты, конечно, не скончаешься, все-таки бессмертный, тебе еще долго небо коптить, но посмотреть, как отвиснет челюсть Великого Антуна Драгана, это дорогого стоило бы!

— Никто. — подавив усмешку, ответил я. — Молодая, красивая, здоровая.