Читаем Капут полностью

Через какое-то время его поставили работать механиком тюремных мастерских. Однажды он попросил разрешения поговорить со священником. Молодой лютеранский пастор, известный проповедник, очень уважаемый в Турку за сострадание и веру, пришел в тюрьму и был препровожден в камеру советского парашютиста. Они говорили почти два часа. Когда, закончив беседу, пастор встал, пленный положил ему руки на плечи и после минутной нерешительности обнял его. Все эти детали были потом обнародованы газетами Турку. Через несколько недель пленный, которого в последние дни мучили тайные болезненные мысли, снова попросил свидания с пастором. Пастор пришел, как и в первый раз, его закрыли в камере вместе с коммунистом. Прошел почти час, когда коридорный охранник услышал крик о помощи. Он открыл камеру и обнаружил стоявшего спиной к стене пленного и лежавшего перед ним в луже крови пастора. Уже испуская дух, пастор рассказал, что в конце беседы пленный обнял его и, держа в объятиях, вонзил в спину заточенный напильник. На допросе злодей заявил, что убил пастора, потому что тот силой своих аргументов потревожил его чувства коммуниста и атеиста. Русского пленного отдали под суд и расстреляли.

– Он пытался, – сказал в заключение Бенгт фон Тёрне, – убить в пасторе Бога.

Описание этого преступления, появившееся во всех финских газетах, глубоко взволновало общественное мнение. Сын бывшего посла Финляндии в Риме лейтенант Гуммерус рассказал мне, что его друга офицера, руководившего исполнением приговора, поразило спокойствие духа убийцы.

– Он обрел покой для своей совести, – сказал де Фокса.

– Но это ужасно! – воскликнула графиня Маннергейм. – Как можно вообще прийти к мысли убить Господа?

– Весь современный мир пытается убить Бога, – сказал Ага Аксел. – Современное сознание – опасное для Бога место.

– И мусульманское тоже? – спросил Кантемир.

– И мусульманское тоже, к сожалению, – ответил Ага Аксел. – И это происходит вовсе не из-за влияния близкой коммунистической России, а из-за того, что идея богоубийства витает в воздухе, она – элемент современной цивилизации.

– Современное государство, – сказал Константиниди, – тешит себя иллюзией, что может сохранить жизнь Богу простыми полицейскими мерами.

– И не только Богу, государство тешит себя иллюзией защитить такими мерами и собственное существование тоже, – сказал де Фокса. – Возьмем для примера Испанию. Единственный способ ниспровергнуть Франко – это убить Бога, и покушения на Господа на улицах Мадрида и Барселоны уже не редкость. Не проходит дня без того, чтобы кого-нибудь не подстрелили в револьверной перестрелке.

И де Фокса рассказал, что в книжной лавке Стокманна он нашел недавно изданную испанскую книгу и, открыв ее, обнаружил на первой же странице слова: «Бог, этот безумный гений…»

– В совершенном в Турку преступлении вина не столько русского коммуниста, убившего пастора, сколько Карла Маркса, пытавшегося убить Бога. Это типично марксистское преступление, – сказал Бенгт фон Тёрне.

– Нужно иметь мужество признать, что современному миру скорее ближе «Капитал», чем Евангелие, – сказал Константиниди.

– Это касается и Корана тоже, – сказал Ага Аксел. – Легкость, с которой молодые мусульмане принимают коммунизм, поразительна. Исламская молодежь из восточных советских республик без сопротивления оставляет Магомета ради Маркса. А чем станет ислам без Корана?

– Католическая церковь, – сказал де Фокса, – показала, что умеет прекрасно обходиться без Евангелия.

– Однажды придет и коммунизм без Маркса, по крайней мере, это – идеал многих англичан, – сказал Кантемир.

– Идеал многих англичан, – сказал Ага Аксел, – это «Капитал» Маркса, изданный в виде «Синей книги»[216].

– Англичанам не нужно бояться коммунизма, – сказал Ага Аксел, – для них вопрос коммунизма – выиграть классовую битву на том поле, где они выиграли Ватерлоо, то есть на спортивных полях Итона.

Графиня Маннергейм рассказала, что несколькими днями раньше посол Германии фон Блюхер, беседуя со своими коллегами, показался очень озабоченным коммунистической опасностью в Англии. «Don’t worry, Britons never will be Slavs»[217], – успокоил его секретарь датского посольства граф Адам Мольтке-Хинтфельд.