Читаем Капитан флагмана полностью

Два новых корпуса - восточный и западный, высокие, с широкими окнами располагались в глубине двора и гордо поблескивали металлом и стеклом. В каждом - по два лифта: один - для носилок с больными, другой - для сотрудников. Особенно хорош был восточный, хирургический.

В нижнем этаже этого корпуса размещался красный уголок. Впрочем, красным уголком его называли до прихода в больницу Людмилы Владиславовны. В первый же день она распорядилась убрать всю мебель и плакаты, оснастить как следует и впредь именовать эту "хату-читальню" конференц-залом. Она хотела, чтобы и здесь было как в поликлинике судостроительного: панели из пластикового шпона под карельскую березу, на полу цветной линолеум, добротная мебель.

Конференц-зал и впрямь вышел на славу. На стенах в тонких позолоченных рамах висели лозунги - бронзой по малиновому пластику. И кресла с гнутыми спинками, обитые красным, как в оперном театре, плюшем. Между креслами и сценой стоял длинный, под зеленым сукном, стол. Особенно была внушительной трибуна - массивная, мореного дуба. Здесь проводились и производственные совещания, и общегородские врачебные конференции. Вот этот конференц-зал и решила радиофицировать Волошина. Она была убеждена, что трибуна с двумя микрофонами будет выглядеть куда как солиднее.

По сравнению с новыми корпусами старый казался мрачным, неуклюжим, и Людмила Владиславовна избегала показывать его инспектирующим.

Расставшись с Чумаченко, Багрий направился к себе. Он неторопливо поднимался по широкой лестнице вестибюля, весь под впечатлением совещания.

Да, он остался верен своему решению - не выступил. А вот почему Вадим Петрович молчал? Он должен был сказать хотя бы о том, что к диагностическим ошибкам, которые инспектирующие выставили на первый план, он, Багрий, не имеет никакого отношения, потому что его в то время не было в городе и за него оставался Вадим Петрович. Так почему же он молчал?

У входа в отделение он остановился по привычке, чтобы отдышаться. Но одышки не было. Никакой. "Это потому, что я подымался медленно, - подумал Багрий. - А может быть, в обычное время я излишне тороплюсь? Здание старое, этажи высокие, и лестница крутая".

Багрий вошел в ординаторскую - просторную, очень светлую. Здесь была только Галина. Она сидела за столом, писала истории болезни. Ее слегка вьющиеся волосы какого-то почти орехового цвета с темной позолотой были влажны. Увидев Багрия, она вскинула большие глаза и сказала с участием:

- Итак, у вас опять неприятности.

- Пустое, - махнул рукой Багрий. - Это называется жизнь, Галочка. Настоящей жизни без неприятностей не бывает. Больших и малых. Иногда они чередуются с радостями, и тогда это - счастье. Но откуда вы узнали? Собрание ведь только-только кончилось.

- Сорока на хвосте принесла, - ответила Галина и добавила со злостью: Я бы ее убила, эту вашу обаятельную Людмилу Владиславовну...

- Вы - и убийство? Какая нелепость! - улыбнулся Багрий. - Как мама?

- Видите, я здесь. Выкупалась и пишу истории болезни. И в отделении все в порядке. И напрасно вы поднимались. Вы же собирались ехать на реку. Или передумали?

- Нет, не передумал. Я потому и решил, что не передумал. Хочу заночевать на даче. Пойдемте посмотрим наиболее серьезных.

Галина собрала разбросанные на столе истории болезни, сложила аккуратной стопкой, положила авторучку в карман халата и поднялась.

Лицо у нее было усталое. Но кроме усталости было в нем еще что-то, трудно определяемое с первого взгляда. Только присмотревшись внимательно, Андрей Григорьевич понял, что его встревожило: глаза. В них, в зависимости от освещения то голубых, то опаловых, то зеленых, залегли печаль и отчаяние.

- Вам надо отдохнуть, Галочка, - сказал он. - Нахлестаться какой-нибудь дряни из нашей аптечки и поспать хотя бы семь-восемь часов, иначе вы свалитесь или натворите глупостей.

- Свалиться я не свалюсь, а глупостей натворить - это смогу. Людмилу Владиславовну убить, например. Вашу Людмилу Владиславовну, которая всем, в том числе и вам, так безумно нравится.

- Не скрываю. Нравится, - улыбнулся Багрий. - И вот во имя этого умоляю - пощадите ее. Пусть живет!

- Ладно, пускай живет, - сказала Галина. - Пускай живет, черт с ней, повторила она. - Но если бы вы знали, с каким наслаждением я оттаскала бы ее за волосы.

- А вы, оказывается, злая, - сказал Багрий, продолжая улыбаться. Впрочем, это хорошо, иногда полезно, даже нужно позлиться. Но тут ваша злость необоснованна. Людмила Владиславовна делает свое дело, и, если учесть ее молодость, делает хорошо, с глубокой убежденностью. А это много значит убежденность.

Они пошли по палатам.

Валентина Лукинична спала. Осторожно, чтобы не разбудить ее, Багрий сосчитал пульс, постоял немного, прислушиваясь к дыханию, и направился к двери. Галина пошла за ним.