Читаем Кануны полностью

Сопронов, так и не дождавшись к себе председателя ВИКа, решил действовать напролом и самостоятельно. Он взял несколько листов линованной, еще старорежимной бумаги и разграфил их вдоль. В заголовке первой графы он написал: № п/п. Вторая графа само собой называлась ФИО, а третью он обозначил четырьмя буквами: кл. пр. — классовая принадлежность. Оставалось еще место для четвертой графы. Сопронов, подумав немного, надписал: ос. уп. — особые упоминания. Затем он больше часа переписывал с налогового списка фамилии в свой список, устал и, вертя карандаш, подошел к окну.

Внизу, у коновязи, стояло много подвод, кони жевали сено. Около саней крутились собаки, сновали ребятишки с корегами. Подъезжали все новые, самые дальние подводы, много народу подходило пешком.

Сопронов, глядя на себя со стороны, снова поместился на стуле, когда уборщица пришла закрывать трубу.

— Степанида, не видела Нечаева шибановского?

— Давно тут крутится.

— Ну-ко, позови мне его!

Тощая, похожая на весеннюю галку Степанида разогнулась у печки.

— Сам бы сходил. Где он, может, в деревне у кого.

— Найди!

Степанида ушла с добродушным ворчанием.

Сопронов взглянул на шибановские фамилии: всего пять, от силы семь хозяйств были, по его мнению, по-настоящему бедняцкими, остальные сплошь зажиточные и кулаки. Он не курил с того времени, как вступил в партию, но сейчас ему как будто чего-то недоставало. Вспоминая о куреве, подумал: «Опять же взять и другие деревни. Что ни изба, то и зажиточный, у каждого по лошади и корове, у многих по две, а то и по три коровы. Ожили после земельного передела! Наплодилось за эти годы кулачков, обрадовались Советской власти! Ничего, еще прижмут хвосты, запоют не то. С нэпом-то, по всему видать, товарищ Сталин разделается…»

Телеграмма, подписанная Ерохиным и Меерсоном, лежала на столе, рядом со списками, «…развернуть борьбу с классово чуждым элементом». Легко сказать! Они вон все — сват да брат, не подступишься, куда ни копни… Из уезда приказывать легче!

Пахнущий снегом, сеном и лошадью, шумно вошел Иван Нечаев, восторженно тряхнул холодную руку Сопронова:

— Ну, Игнаха, как мы опозорились-то!

Сопронов, сидя за столом, не принял нечаевского восторга. Нечаев ничего не заметил. Свернул цигарку гродненского, начал рассказывать, как они опозорились вместе с Ундером и Судейкиным.

— Ему бы, понимаешь…

— Знаешь чего, Иван Федорович? — перебил Сопронов и прихлопнул рукой список. — Вот тут у меня вся деревня…

— Дак что? — держа незажженной спичку, удивился Нечаев. — Какая деревня?

— Шибаниха. У тебя сколько коров?

— Одна, знаешь и сам.

— Одна, — Сопронов важно откинулся назад, постукивая по столу пальцами. — А у Рогова, у соседа твоего?

— У Рогова три.

— Три. Есть разница?

— Какая разница!

— Такая, какая е… мать! — разозлился Сопронов. — Ты что, маленький? Вчера на свет родился?

Иван Нечаев, моргая светлыми ресницами, удивленно поглядел на Сопронова. Они были одногодки, к тому же он, Нечаев, и сам служил в армии командиром. Только теперь он заметил, как разговаривает с ним Сопронов. И обида вскипела где-то между ключицами.

— Вот что, Игнаха, ты не темни! Говори сразу, чего надо. И Рогова при мне не паскудь, хорошего мужика паскудить не дело!

Сопронов сузил водянистые, цвета снятого молока глаза, переломил себя и заговорил тише:

— Товарищ Нечаев, мы собираем группу бедноты. Ты знаешь, какие теперь льготы бедноте. Из фонда ККОВ выдаем хлеб, освобождаем от самообложения. Сельхозналог — скидка, либо тоже освобождаем. Тебя первым записываю в шибановскую группу.

Нечаев еще более удивился. Игнаха назвал его не Ванюхой, как раньше, и даже не Иваном Федоровичем, а товарищем Нечаевым. Это обидело его больше всего: с Игнахой они вместе играли в рюхи, вместе уходили на действительную. Даже бурлачили в малолетстве и ходили на игрища — вместе. И вдруг теперь Игнаха сидит за столом, глядит ястребом, называет Нечаева по-новомодному, как в армии. Да еще наговаривает на соседа Ивана Рогова. А с Роговым Нечаевы тоже испокон веку не живали недружно.

— Дак как? — жестко спросил Сопронов.

— А никак! Ежели хошь, вот тебе моя правая! — Нечаев встал. — Дружки были, дружки и останемся! Только в бедноту я не пойду, я не зимогор.

— Не пойдешь, силом не потащим, — Сопронов не принял, не заметил протянутой ему руки. — Запишем и середняком. Только крепким середняком, учти! Пеняй потом на себя!

— Пошел ты к… — Нечаев выругался. — Записывай хоть в зажиточные!

— Время терпит.

Побелевший Нечаев хлопнул дверями.