Читаем Кануны полностью

Не однажды в темные, обычно грозовые ильинские ночи они гуляли с Верой в этой деревне. Были тут и дальние родственники, которые гостились с Мироновыми, но сегодня Палашка тайно, задами, обогнула знакомую загородку. Косые плотные изгороди стояли вокруг чуть ли не в рост человека. Слегка пригнувшись, Палашка незаметно вышла к прогону, где на отшибе стояла высокая, безо всяких пристроек изба Миропии. Палашка без памяти, но быстро, бесшумно и ловко оказалась в темных сенцах. Нащупала скобу и потянула. Двери заскрипели, казалось, на всю округу…

В почти пустой и довольно обширной избе пахло чем-то печеным, то ли калачами, то ли шаньгами, на коричневых стенах тут и там висели какие-то корни, пучки ромашки, зверобоя и других неизвестных Палашке трав.

Она стояла у двери, забыв поздороваться, сердце екало все чаще и чаще.

— Вижу, вижу, матушка, пошто ты пришла, вижу, девонька, знаю… — услыхала Палашка будто сквозь дремоту и разглядела широкую в кости, но совершенно сгорбленную старуху. — А зря ты и пришла, девонька, зря, золотая. Приворотила его иная несметная сила, силушка злая.

— Ой, баушка…

Палашка охнула и вся затряслась, пытаясь поклониться старухе в ноги, но та проворно подхватила ее под руку:

— Что ты, матушка, что ты, милая, встань! Ну-ко вот иди да сядь на лавоцьку-то. Сядь да и не реви, здря ты и ревишь об ем. Пошто он тебе экой-то? Вижу, чую твое серчо, знаю, цево на уме…

Девка напряженно вслушалась в слова старухи, утерлась и глубоко вздохнула:

— Подсоби, баушка… Век буду бога молить.

— Чем пособлю-то, матушка? Не под силу мне… Пришли, девушка, коротенькие времена, подвинулись с мест челые чарства. Ты не Евграфа ли Миронова доци?

— Евграфа, — отозвалась Палашка, развязывая кончик платка с полтинниками.

— Вот, девонька, и не развязывай, отступись… Оставь при себе денежки-ти. Не надобны.

Палашка едва не взревела в голос. Старуха Миропия-прогонная дважды погладила ее по голове своей сухой и холодной рукой. Потом шепнула на ухо: «Не реви-ко, постой». Проворно сходила в сенцы, видимо, запереть ворота, перекрестилась и, шепча что-то свое, ушла в куть, за перегородку.

Долго сидела девка одна, ни жива ни мертва, вздрагивая и различая непонятный шепот, глотая горловые комки. Наконец старуха вышла из кути:

— Худо, милая, дело-то, худо. Ну, да уж попробую, что и будет… Ну-ко, с богом. Закрой глаза да полетай домой-то, все к ему. Как звать-то, Миколаем, поди?

Палашка кивнула. Старуха накрыла ее передником, заговорила, где громко, где сильным шепотом:

— Встану я, раба божия Миропия, благословясь, выйду из избы до двери, из дверей во чисто поле, перекрестясь, утренней росою умоюсь, светлой зарею огляжуся, красным солнчем утруся, светлым мисячем подпояшусь… Отычусь я мелкими частыми звездочками. Гляну я, раба божия Миропия, на сторону восточную, ты откройся, восточна сторона! Пораздвинь черное оболоко и оболоко белое, пусти меня, рабу божию Миропию, к морю и окияну… На море Это когда прикрыли? Ее и не прикрывали. Ну а машинное товарищество? А потребиловка? — окияне подойду я к бел-горюць каменю Алатырю… Под тем каменем сокрыта могуцая сила, нет этой силе могучей конча. Выпущу я эту силу на добра молодча Миколая, на все суставы и полусуставы, на костоцки-полукостоцки, на жилы и полужилы, напущу эту силу к ёму в ясные оци, за румяные щеки, в белую грудь и во ретивое серчо, в руки и ноги… Будь ты, сила могуцая, с Миколаем добрым молодчом неисходно, жги ты, сила могуцая, ево кровь горецюю, ево серчо кипуцёё на любовь ко красной девиче Палагие Еграфовне…

Старуха в изнеможении обеими руками оперлась на лавку:

— Ишь как тянет в горле-то, волокёт, вытягиваёт… Не поддается, матушка. Никак не опускает ево цюжая-то сила.

Палашка вся сжималась и дрожала под холщовым покровом. Старуха вновь, но еще тише и напряженней зашептала:

— Не стихай ты, сила могуцая, в Миколаевом серче, будь ему красна девича Палагия на всю жизнь, ницем би ён, доброй молодеч, не мог отворотитися от девичи Палагии, не заговором, не приворотом, не словом, не делом, не старым целовеком, не молодым. Да будет слово мое крепко и лепко как бел-горюць камень Алатырь! Кто из моря-окияна и воду выпьет и кто траву вокруг моря-окияна всю выщиплет, и тому мой заговор не осилить, не превозмоци и силу могучую не увлеци от раба божия Миколая во веки веков. Аминь.

Старуха Миропия-прогонная сняла с девичьей головы передник и велела Палашке молиться:

— Тянет в горле-то, так и тянет, — Миропия зевнула долгим зевком. — Ну, да бог милостив… Вот, возьми уголек наговорной… Спрягай. Придешь домой-то, увидишь суженого, сунь ему в карманцик какой, поближе к серчу… А в гости-то пойдешь, к нам-то в Залесную, возьми, матушка, не забудь ленку повесмице.

— Не забуду, баушка…

— Ну, иди с богом.

Палашка, окрыленная новой надеждой, почти бежала до самого озера. Березовый уголь с наговорной силой она завязала в другой конец платка, она бежала еще быстрее, чем утром…