Читаем Кануны полностью

Конечно, приятно, когда незнакомые бородатые мужики, намного старше, а называют тебя по отчеству. Но каково и глядеть на целый обоз с мешками, когда с неба тихо валит белый, чуть ли не теплый снег, а ветра нет. Снег падал на непромерзшую землю, и ясно было, что он растает, еще будет все, и мороз, и ветер. Но глядеть на этих полураспряженных коней, на полузнакомых людей, на полузасыпанные снегом возы было невмоготу.

Мельница безмолвствовала, у нее был совсем виноватый вид…

И Павел опять вспомнил, как ездил однажды на залесенскую водяную. Мысль о строительстве водяной мельницы он боялся подпустить близко к себе, но она, эта мысль, подлетала к нему то с того, то с другого боку.

— Тьфу ты… — Он махнул рукой и решительно пошел от комолой Кешиной избы. Подъезжала еще одна подвода. Откуда? Павел не стал даже узнавать, убежал домой. Правда, дома двери тоже не закрывались. Но там можно спрятаться в баню либо пойти в хлев, где жена Вера трепала лен…

Кешина же изба напоминала сейчас постоялый двор. Три подводы стояли в заулке, разнузданные кони хрупали сено. Тут вертелась чья-то коза, вроде бы Зои Сопроновой, собаки и собачонки крутились у входа.

Хозяин был так рад, что оказался в центре внимания, что не замечал и добродушных насмешек:

— А что, Асикрет Ливодорович, колхоз-то у тебя как назван? Не окрестили еще?

Киндя Судейкин не зря об этом спрашивал, у него в уме уже прикидывались свежие песни, что-то насчет Кешиной избы и новой конторы. Про мельницу он успел уже сочинить и только ждал удобного случая, чтобы представить на публику.

«Публика», однако ж, не очень сегодня жаждала частушек Судейкина. Да и самому ему было не очень весело.

Шум стоял совсем не праздничный. Все говорили об ольховских и шибановских новостях, а новости забегали одна за одну. Ванюха Нечаев, быстрый на ногу, как раз приволок из дому рубленого домашнего табаку. У Жучка — он знал — были карты с собой. Нечаеву не терпелось сразиться в очко, однако об игре никто пока даже не заикался. Табак у Нечаева был вонюч и крепок, Кешина хозяйка Хареза сразу ушла.

— Да у тебя чево, Асикрет, с ковхозом-то? — не унимался Киндя. — Ты почему все асикретничаешь, слов никаких не говоришь? Председателем-то не ты?

— Поставили, дак, — смущенно признался Кеша. — Я, думаешь, не упирался?

— Ну а счетоводом ково? — чувствуя, как затихает в избе, спросил Судейкин.

— Счетовод Селька. — Кеша все еще не чувствовал, что над ним подсмеиваются.

— Ну, ну, — проговорил Жучок, обращаясь к Носопырю. — Это все добро. А вот тебе-то, Олексий Иванович, досталась ли должность?

— Ась? Не чую ушами-то, — как всегда, сказал Носопырь.

— Он у их главный ветеринар. А Таню, слышь-ко, единогласно на культпросвет.

— Не ври, не ври, Таня в колхоз не пошла. Пусть, грит, без меня. Это Микуленок матку в колхоз загонил да и сам в райён.

— Верно, верно. Оне, которые на довжностях, им чево? Деньги везде платят, им не пахать, не косить. Он в одном месте кашу заварит, а сам в другое. Деньги пропьет, а его на повышеньё. На новом месте и сам как новенький, все грехи списаны.

— Да какие у Микуленка грехи? — сиротским голосом произнес Жучок. — Нету у ево. Все евонные грехи теперече переписаны на Евграфа Миронова. Бумаги, вишь, не наладилось под рукой, взели да на ворота переписали.

Смех и кашель растворили последние Жучковы слова насчет грехов Микуленка. То, что ворота Мироновых были обмазаны дегтем, знала пока не вся округа, поскольку дело случилось за последнюю ночь.

— Это, наверно, ведь ты, Северьян, и мазал.

— Истинно, больше некому, — согласился Жучок. — Я и мазал. На такое дело деготь жалеть нечего. Это на сапоги жалко, а на это не жалко, ей-богу, робятушки.

Все знали скупердяйство обоих Брусковых: Кузьмы и Северьяна, поэтому интерес к Жучку сразу исчез. Заговорили о других новостях.

Главная новость была та, что арестован горский Иван Никитин за то, что хряснул Микуленка пачинским коромыслом, хряснул да сам по пьяному делу и признался, а его, голубчика, тут и взяли за шкирку и на другой день отправили в район, а его двоюродный, Андрюха Никитин, поехал его выручать. Попробовал выручить через того же Микуленка, и будто бы Микуленок и сам хотел выручить, да у него ничего не вышло, тогда Андрюха перепился и начал бузить и сам попал в КПЗ, а Микуленку за то, что выпил с Андрюхой, опять приписали правый уклон. Вот только усидел ли после этого Микуленок на новом посту — никто не знал.

— Усидел, усидел! — сказал продавец Зырин.

— А ты откуда, Володя, знаешь?

— Да он вчера со станции, за товаром, вишь, ездил.

И разговор переметнулся на лавочные дела. Нечаев щедро налево и направо потчевал мужиков табаком. Но его тонкая книжечка покупной курительной бумаги быстро худела. Когда заворачивать стало не во что, Кеша достал с полавошника газетку «Красный Север» уже с початыми краями. Степан Клюшин, моргая черным своим глазом, начал отрывать на цигарку, но задумался, как бы шел, шел, да вдруг запнулся.

— Ну? Ты, Петрович, чево тут вычитал? — спросил Новожил. Клюшин бросил газету и, ни слова не говоря, пошел ко дверям…