— Бедный сэр Вильямс! Все могло быть. Он так эксцентричен.

Екатерину охватило беспокойство. Что имеет в виду этот въедливый инквизитор? Если и была у Вильямса какая-то тайна, то он увез ее с собой в Гамбург. Вдруг Шувалов прав, и мысли об отравлении государыни не более чем горячечный бред? Но было и прошло… Не сейчас же об этом думать! Екатерина улыбнулась Шувалову своей самой, как ей казалось, бесхитростной и доброй улыбкой.

Александр Иванович вдруг засуетился: пора идти, императрица не простит задержки фейерверка. Как только за Шуваловым закрылась дверь, Екатерина сказала громко: «Какое счастье, я одна!» За ширмой раздался вздох облегчения.

Екатерина позвонила в колокольчик и попросила Владиславову организовать в честь фейерверка роскошный ужин: побольше еды и вина! У всех праздник, так почему же она, главная виновница торжества, не может позволить себе хорошо поесть и выпить? А дальше шторы были отодвинуты, и начался самый причудливый пир, когда еды было много, а кувертов и вилок — совсем мало. Сколько было хохоту! Прислуга потом недоумевала, неужели великая княгиня одна могла уничтожить столько еды?!

Чудный был вечер, но когда все разошлись, Екатерина опять ощутила беспокойство, которое возникло во время разговора с Шуваловым. И почему-то неприятно было, что на этот раз Александр Иванович обошелся без тика. Кажется, она первый раз видела, чтобы во время разговора у него не дергалась щека. Его даже можно назвать красивым, а как он вежлив, предупредителен! Это и вызывало беспокойство.

Но к утру оно рассеялось. Государыня подарила Екатерине 60 000 рублей. Этой же суммой был награжден за рождение дочери Петр Федорович. Жизнь продолжалась, государыня была милостива, Понятовский рядом. Екатерина и думать забыла о Белове и той просьбе, которой она его нагрузила, но жизнь скоро напомнила ей об этом.

Улов Анны Фросс

Теперь уже не вспомнить, кто донес до Елизаветы расхожие домыслы, главное, что она сразу в них поверила и сделала аксиомой: отступление Апраксина после Гросс-Егерсдорфского сражения связано с болезнью и приказом «вероломной Катьки». Мог, конечно, и Петруша постараться. Его преклонение перед Фридрихом II могло толкнуть его на любой тайный приказ в пользу пруссаков. Но Апраксин бы такой приказ не больно-то и выполнил. А вот если Бестужев вкупе с великой княгиней постарались — сие для фельдмаршала убедительно!

Александру Ивановичу все это очень не нравилось. Апраксин был другом. Правда, фельдмаршал и Бестужеву был другом, но канцлер — волк и недоброжелатель. Была еще одна ниточка, соединяющая Апраксина с фамилией Шуваловых. Дочь Апраксина, несравненная Елена Степановна Куракина, уже давно состояла в серьезной любовной связи с Петром Ивановичем. Шувалов-средний честно сказал брату: «Костьми лягу, чинов лишусь, а честь Степана Федоровича защищу и на поругание не отдам!»

О деликатном деле был оповещен и Иван Иванович. Младший Шувалов не был ни интриганом, ни сплетником, но он был предан семье, потому стал вести с хворой императрицей осторожные разговоры, Апраксин-де не виноват, а если и отступил, то уж, конечно, без злого умысла, так, видно, его судьба повела…

— …или приказ, — не унималась Елизавета. — Великая княгиня всюду сует свой немецкий нос!

— Но тому нет доказательств! — тихо возражал Шувалов-младший.

— Так ищите!

В результате тихих бесед Ивана Ивановича сама собой обозначилась такая линия: Апраксин не виноват в отступлении, а виновны те, кто приказ сей отдал.

После этих бесед и поехал вице-капрал Суворов в Нарву, оттуда привез переписку Апраксина — пухлую пачку писем. Среди них три ничего не значащих писульки Екатерины. С днем рождения поздравляет, надеется на победу, призывает разбить Фридриха… так, пыль! Александр Иванович не верил в эту версию.

Через два дня после того, как великая княгиня разрешилась от бремени, Анна Фросс принесла в лифе три документа. Шувалов развернул еще теплые бумаги. Это были письма к Вильямсу, расписка в получении 100 000 ливров, а также черновики какого-то документа, вернее фрагмент его, он начинался с девятого пункта и кончался одиннадцатым. Александр Иванович восхвалил себя за проницательность: переписка с английским послом существовала.

Но честно говоря, он был несколько разочарован. Могла бы Анна зачерпнуть погуще в мутной похлебке интриг молодого двора! И в лифе в три раза больше бумаг уместилось бы — во-он какой обширный. Но девочку тоже можно понять: «Ах, ваше сиятельство, я чуть не умерла со страху! Мне случай помог! Ее высочество никому не доверяет, а ключик этот только потому попал ко мне в руки, что боли у них при родах были сильные». Шувалов понимал, попадись девочка с этим серебряным ключиком, он и сам не смог бы защитить ее от Сибири.

— Сделала слепок с ключа, как я тебя учил?

— Нет, — пожала плечами Анна.

— Экая ты! Ну почему? Это же так просто! Ком влажной глины оставляет очень четкий отпечаток.