— Князь Оленев не таков. Мой опекун очень богатый вельможа. И очень скромный, а в остальном вы правы. Какая же беда приключилась с вами, милая Анна? Может, я могу быть вам чем-то полезной?

— Нет, нет, сейчас уже все хорошо. Благодарю вас. Я очень рада была с вами познакомиться. — Взор Анны затуманился.

Мелитриса закивала, ей тоже хотелось быть вежливой и доброжелательной. Она рассказала, какую комнату занимает, поведала о соседке, княжне Верочке, пояснила, что сейчас, когда государыня больна, ее днем можно видеть в любое время, только надобно Шмидтшу уведомить или у принцессы разрешения попросить. Они разговаривали, словно дорогу мостили друг к другу, уповая на какие-то теплые отношения, чуть ли не на дружбу, но Мелитриса чувствовала, что все эти строительные работы творились в угоду показной учтивости, дешевой куртуазности придворных, не более. Теперь надобно вежливо расстаться и, с единственной надобностью, ловко и непринужденно выйти из разговора, Мелитриса спросила:

— Вы не знаете, как пройти в дворцовую канцелярию? Я живу здесь только неделю и еще ничего не знаю. Впрочем, может быть, мне нужна придворная контора…

— А что вас интересует?

— По почте мне прислали вещи моего убитого отца. Их выслали с поля брани и направили в псковскую усадьбу, где я раньше жила. И вот, наконец, они дошли до дворца. Я получила уведомительное письмо.

Анна сочувственно покивала головой, потом дала необходимые пояснения, и они расстались. По дороге в канцелярию Мелитриса размышляла, что эта девушка из Германии, Анна, никак не может быть ее подругой, потому что она чужая — по крови, по мысли, по воспитанию. И взгляд у нее хитрый, любопытствующий. Вообще в ней есть что-то крайне неприятное, настораживающее. Все очень логично укладывалось в голове Мелитрисы до тех пор, пока она не остановилась вдруг, топнув ногой: «Сознайся, черепашка очкастая, ты просто ревнуешь! Как не стыдно!.. Но именно из-за этого между нами никогда ничего не будет общего, она сама по себе, я сама…»

У Анны, как известно, был другой взгляд на эти события. Роль, которую она придумала для Мелитрисы, игралась только в мыслях, и то, что она решила познакомиться с Анной, объяснялось простым любопытством или капризом. Вдруг ей интересно стало, что это за родственница у князя Оленева? Но родственница и отравительница… они были как будто разные люди.

Используя имя фрейлины Репнинской в тайной депеше, Анна меньше всего думала о самой носительнице имени, ей даже в голову не пришло, что, возведя на Мелитрису хулу, она может нанести реальный вред реальному человеку. Теперь, торопясь в покои великой княгини, она размышляла о необычных вещах и удивлялась тому, что ей приходит это в голову. Странный феномен, вполне, правда, привычный для людей: каждый из них обозначен каким-то именем. Имя — это просто звуки. Но эти звуки можно написать на бумаге. И если ты напишешь эти закорючки и присочинишь что-нибудь такое-этакое, то можешь нанести вред живой плоти, состоящей из рук-ног, глаз, дыхания. Но почему собственно вред? Может быть, она окажет этой Мелитрисе услугу? Она такая скучная, худая и все щурится, зато в Берлине теперь знают, что она государыню отравила. Это ведь интересно! Только надо сообразить — нарочно или случайно? Главная-то отравительница она — Анна Фросс, девушка гордо вскинула голову, но не могла же она без помощницы сделать такое серьезное дело. Пожалуй, Мелитриса — случайная отравительница. Она дала Елизавете яд, не подозревая об этом. И когда императрица наконец помрет… то весь навар от операции достанется Анне. Мелитрису тоже не оставят без награды. Только почему русская императрица все не умирает и не умирает?!

А Мелитриса меж тем сидела у себя в комнате над присланной посылкой, которая состояла из одного дорожного ларца. В нем отец возил самые необходимые вещи: локоны в мешочке из парчи, один ее, другой маменьки… бедная маменька. Еще пара пистолетов. Чернильница походная — пустая, чернила высохли. Книга… сонеты англичанина по имени Шекспир и письма. Целая пачка писем от любимой дочери и друзей, наверное…

Мелитриса вынула все содержимое из ларца, нажала пальцами врастопыр нужные места в стенках, пружинка щелкнула, обнажив тайник в донце ларца. Там тоже лежали письма, посмотрела, два письма, денег не было, наверное, украли. Мелитриса закрыла тайник, положила все как было, поцеловала материнский локон и встала на колени, чтобы помолиться за души несчастных родителей ее. Слезы текли без усилий, сами собой:

— Помоги, Господи, прости нас. Господи, помилуй…

Шпиона поймали

Дверь распахнулась, и чья-то рука втолкнула в каюту человека в заячьей шапке. Он рухнул перед Корсаком на колени и замер в угодливой и жалкой позе, тем более странной, что, сложившись пополам, стал похож на кучу тряпья, такой грязной и мятой была его одежда.

— Шпиона поймал, — произнес, входя, унтер-лейтенант Почкин. — Вот падаль! Исцарапал меня всего!

— Где-то я его видел… — задумчиво проговорил Алексей. — Но где, убей Бог, не помню…