Читаем Kantonisty полностью

С величайшим ужасом прослышали евреи об этих горьких для них административных замыслах. С быстротой молнии разнеслась по всем кагалам России весть об опасности и о конце беспечального житья, аки бы во дни Соломоновы. Всюду наложен был самый тяжелый пост и добровольные пожертвования. Этот оригинальный пост состоял в том, что каждый сократил расход на свои ежедневные издержки на три четверти: если еврей тратил обыкновенно один рубль в день, то он должен довольствоваться 25 копейками, а остальные 75 копеек вносить в общую сумму кагала. То же самое следовало проделывать со свечами³ в день шабаша, то есть зажигать их в 4 раза более обыкновенного. Такой чрезвычайный пост в течение месяца образовал громадную цифру в несколько сот тысяч из свободных остатков от еврейского продовольствия, из пожертвований и свечного сбора. Эта сумма назначалась на подкупы влиятельных лиц в Петербурге, которые постарались бы не допустить рекрутской повинности с евреев натурой. Еврейские богачи-вожаки взяли эти деньги и отправились обделывать свои делишки; в большинстве случаев они были довольны, потому что их хлопоты были удачны.

Но вот они встретили главное препятствие в бескорыстном и неподкупном графе Мордвинове, на стороне которого был государь.

„Если он хоть немного подастся на вашу руку или по болезни не придет в Государственный совет, или просто будет молчать в заседании, тогда, несомненно, ваша возьмет”. Так утверждали все царедворцы, и еврейские представители обдумали, каким образом удобнее подступить к адмиралу Мордвинову. А время заседания Государственного совета по воинской повинности евреев приближалось. Вот являются ходоки к графу и просят уделить им четверть часа времени. Вышел „российский Аристид” и начал внимательно выслушивать их. Как тонкие знатоки сердца человеческого, они сначала затронули его со стороны гуманности и, между прочим, убеждали:

— Какая особая заслуга будет для вашего сиятельства, когда миллионы подданных императора на пространстве целой России поднимут плач и гвалт и станут посылать проклятия виновнику своего несчастья?

— Пускай лучше сыплются на мою голову проклятия евреев, — сказал с улыбкой Мордвинов, — а то теперь приходится выслушивать от своих собратьев православных, которые хозяева русской земли и заслуживают всякого облегчения.

Тогда евреи приступили к главному, по их мнению, убедительному практическому средству и стали предлагать графу громадные деньги, чтобы он не препятствовал проведению доказательств в их пользу в Государственном совете.

— Я доселе не торговал ни правдой, ни совестью!..

— гордо отрезал Мордвинов.

— Ваше сиятельство! Кому неизвестна неподкупность ваша и Сперанского? Неужели вы нас считаете низкими и презренными, что мы смели просить вас продавать и покупать неоценимые сокровища вашей души? Мы предлагаем вам 200 тысяч рублей единственно за то, чтобы вы молчали в Государственном совете, а на эту сумму вы можете много оказать благодеяний и делать добра.

— Так 200 тысяч рублей за то только, чтобы я молчал? — переспросил адмирал. — Так ли я вас понял? — Совершенно верно, исключительно только за молчание, и никакой тут кривды не должно быть с вашей стороны.

— Если так, давайте деньги: во все заседание Государственного совета по вопросу, вас интересующему, не выскажу ни одного слова, ни в вашу пользу, ни против вас.

— Шутить изволите, ваше сиятельство? — с чувством подобострастия говорили представители кагала.

— Какие тут шутки! Обещаю верно и даю вам честное слово, что поступлю как сказал.

Весьма быстро и точно рассчитались евреи с Мордвиновым и в восторге отправились домой, считая заранее выигранным свое дело.

Собрался на заседание в полном составе Государственный совет и прибыл сам император Николай Павлович. Начались рассуждения по вопросу о натуральной воинской повинности евреев. Большинство членов наперебой, один за другим, стали доказывать с сильным одушевлением и жаром, какой громадный вред для военной русской дисциплины произойдет от привлечения евреев на службу в солдаты. Мордвинов внимательно слушает и упорно молчит...

Еще сильнее разгораются прения и споры и опять-таки сводятся в пользу евреев. Мордвинов сидит по-прежнему — ни возражения, ни слова, точно вопрос спорный совсем его не касается.

Император упорно посматривал на него, вызывая на разговор и опровержение высказанных мнений членов совета; граф стал уклоняться от взглядов государя и посматривал в сторону. Наконец, Николай Павлович прямо и резко заметил Мордвинову:

— Ты, главным образом, настаивал, чтобы евреи несли рекрутские повинности; теперь решается вопрос такой важности; ты слышишь, многие не согласны на это и говорят: произойдет вред от приведения в исполнение этой меры. Что же ты ничего не говоришь?

— Не могу, ваше императорское величество!

— Как „не могу”? — удивился государь. — Что это значит?

— Я дал честное слово не говорить и обязан сдержать его.

Еще более изумился государь и забросал вопросами адмирала:

— Кому дал слово? Почему? — и т.д.

Мордвинов ответил.