Читаем Камилла Клодель полностью

Любила ли Луиза Клодель свою дочь? Она не была нежной матерью ни ей, ни остальным детям. Камилла наравне с братом и сестрой была объектом суховатой заботы, проникнутой чувством долга, унаследованным и подлежащим передаче потомству. Ее принципы были строгими и суровыми, а Камилла отказывалась принять эстафету. Она избрала другой путь — полный риска путь творчества и свободы; отсюда взаимное непонимание между матерью и дочерью. Поиском любви, ее слов и жестов — всего, чего ей так не хватало в жизни, — стало для Камиллы искусство; для нее действовать — значит ваять, ваять, чтобы жить, чтобы обрести себя и найти общий язык с другими. И вся ее юность, богатая свершениями, являла собой еще и борьбу между волей и тем, что досталось ей в наследство.

Луиза Клодель ничего не знала о душевных метаниях дочери. Натура довольно ограниченная, она не стремилась что-либо понимать или хотя бы замечать. Традиции и неизменная свита прописных истин служили ей эталоном на все случаи жизни. Исполнив, как того требовал долг, обязанности матери, она считала, что дальше может их с себя сложить. Пускай теперь кто-нибудь другой заботится об этом непонятном существе. И такое отчуждение — традиционное, как бы даже зоологическое — совпало с кризисом в жизни Камиллы, которую парадоксальным образом потянуло в родное гнездо.

Письма Луизы Клодель к директору приюта свидетельствуют о ее бессилии и явном желании от всего отгородиться. Она не могла и не хотела ничего брать на себя, предчувствуя роковой исход. В 1915 году она пишет в Мондеверг:

Я ни в коем случае не хочу забирать ее из вашего приюта, где ей еще недавно так нравилось. Я не собираюсь каждые полгода переводить ее из заведения в заведение, а что до того, чтобы забрать ее к себе или снова предоставить ей жить как прежде, — нет и нет. Мне 75 лет, я не могу взять на себя заботу о дочери, которая придерживается самых сумасбродных взглядов, исполнена враждебных намерений и готова причинить нам все неприятности, какие только сможет. Если нужно увеличить взнос за ее содержание, чтобы у нее было больше комфорта, я охотно это сделаю, только, прошу вас, оставьте ее у себя. Живя одна, она довела себя до полного убожества, десять лет ни с кем не общалась и позволяла себя обкрадывать всем, кто поставлял ей продукты. Двери и ставни постоянно были заперты на все засовы, а еду ей передавали в ящике, который ставили на окно. А в каком состоянии была она сама и ее квартира — это просто ужас. Занималась она тем, что писала письма всяким проходимцам или ябеды. Словом, она существо порочное, я не хочу ее больше видеть, она причинила нам слишком много горя.

“Камилла сама загнала себя в эту пропасть, — пишет она в другом письме, — я не имею на нее никакого влияния и была бы вынуждена терпеть все, что ей взбредет на ум, но на такой вариант я никогда не соглашусь. Мы и так уже слишком долго ей потакали”.

Эти письма при всей их нетерпимости трогают и вызывают жалость. В них угадывается защитная реакция существа, доведенного до крайности и не желающего погибнуть в великом потрясении своей системы ценностей. Взять Камиллу к себе или предоставить ей жить самостоятельно означало бы для старой дамы подписать свой собственный смертный приговор. “Нельзя оставлять людей с манией преследования на свободе, это опасно”, — говорит она.

Хоть и отказывая дочери в понимании и не питая к ней горячих чувств, Луиза Клодель — и переписка с директором приюта неопровержимо это доказывает — в бытовом отношении никогда не переставала о ней заботиться. Регулярно переправляла ей посылки, даже в самые трудные для себя времена, и ни разу не проявила меркантильности ни в отношениях с дочерью, ни с администрацией приютов. Лишь однажды в переписке упоминаются финансовые трудности: когда дом и владения в Вильнёве разорила война. У госпожи Клодель осталась только ее пенсия вдовы чиновника. “Вы знаете, что из-за войны я потеряла почти все, что имела, так что мне придется несколько лет ждать обещанного возмещения военных убытков, и то же самое с русскими вкладами”.

Что касается писем Камиллы к матери, они неизменно проникнуты все той же навязчивой идеей. Мать пишет:

Она продолжает называть нас ворами, которые передали ее врагам мастерскую, наполненную произведениями, и выкинули на свалку ящики, в которых находились в числе прочего памятник Виктору Гюго, группа “Болтушки” и т. д., тогда как в этих ящиках только и было, что бесформенные куски глины, от которых нам стоило больших трудов избавиться. Невозможно поверить, что она в здравом уме и способна вести себя разумнее теперь, чем при поступлении в лечебницу, куда мы ее поместили, не в силах более выносить ее невменяемость.