Читаем Камилла Клодель полностью

Потом понять пришлось, и я оставил немалую часть себя на этих шипах, и долго предстоит мне восстанавливать рабочую форму в искусстве, которое исцеляет все! (Здесь есть своя ирония, поскольку искусство включает в себя все муки, и те, кого оно исцеляет, испытывают их потом в полной мере). <…>

Ах! Я по-настоящему любил ее, и любил с еще более горестным пылом оттого, что чувствовал по явным признакам: она никогда не согласится отдать кому-то всю душу, и сердце ее всегда выходило неуязвимым из любых испытаний на прочность! Теперь остается узнать, было ли в ней то, чего я искал! Или в ней вообще ничего не было!

Несмотря на все, я плачу об утрате этой Грезы Грез.

Эти слова как нельзя полнее подводят итог любовному приключению двух молодых художников. Во всяком случае, Дебюсси до самой смерти держал у себя в кабинете на камине ее скульптуру “Вальс”, попавшую к нему так и не установленным путем. Разрыв Камиллы и Родена связывают с этой идиллией, объясняя уход Камиллы ревностью Родена.

Этот эпизод подталкивает нас к еще одному вопросу: какое место занимала музыка в жизни и творчестве Камиллы Клодель? По воспоминаниям Жюля Ренара, она была совершенно лишена слуха и даже кичилась этим. Робер Годе утверждает обратное. Музыка присутствовала в тематике ее скульптурных работ: “Вальс”, “Флейтистка”, “Слепой скрипач”. Ее музыкальные вкусы следует, скорее всего, диалектически соотносить со вкусами Родена: тот терпеть не мог Вагнера. “Парсифаль” — скверная месса”,— говорил он. И так ничего и не понял в Дебюсси, который нагонял на него скуку. Достоверно известно, что Камилла была в числе тех, кто поддерживал Мусоргского: факт, делающий ей честь, однако единичный. Во всяком случае, именно музыкой замкнулась любовная тема в жизни молодой еще Камиллы Клодель. В дальнейшем ей не могут приписать ни одной серьезной связи. О молодости же своей сама она сказала так:

Роман… даже эпопея, “Илиада” и “Одиссея”. Чтобы описать ее, нужен Гомер, я бы сейчас не взялась — не хочу нагонять на вас грусть. Я на дне пропасти. Я живу в мире до того удивительном, до того странном. Та история — кошмар сна, каким была вся моя жизнь.

Что может характеризовать лучше этих слов трагедию Камиллы? И хотя нам лучше известны последствия ее, нежели развитие, не предпочтительнее ли подобная недосказанность? Да, какие-то романтические и эротические подробности остаются скрытыми от нас, но разве это мешает нам постигать творчество гениев?

Годы одиночества и конец творчества

1893–1913

…О нет, вконец измученный

Десятком тысяч мук, от кандалов уйду.

Слабее ум, чем власть Необходимости.

Эсхил Прометей Прикованный

Не порывая с Роденом окончательно, Камилла решительно отказывается от совместной жизни с ним. Она затворяется в своем доме на бульваре Итали, превращенном в мастерскую, где царит беспорядок, поражающий воображение посетителей. Двор чудес, по словам Морхардта. Камилле всего тридцать. Она еще достаточно молода, чтобы вступить в новый этап творчества, которое отныне стремится сделать независимым. Первые произведения этого периода безусловно можно назвать шедеврами, но они — что совершенно очевидно — задуманы еще при Родене: “Вальс” и “Клото”, представленные в Салоне 1893 года. Однако это уже не то, что ей хочется делать. Морхардт, передавая свои беседы с Камиллой, рисует, как увлечена она была зрелищем улицы и наблюдениями на прогулках. Все время, не посвященное работе, она проводит за разглядыванием прохожих и за долгими штудиями в музеях Лувра и Гиме. По-видимому, в этом насыщенном и целеустремленном уединении она накопила изрядное количество скульптурных набросков. Она делала их, глядя на проходящих или работающих в ее поле зрения, — на манер Домье, если бы Домье не ставил целью шарж, а любовно запечатлевал обыденную жизнь. Шкафы в ее мастерской, по словам Морхардта, набиты фигурками — богатым урожаем этих поисков. Грустно думать об этих работах, полностью уничтоженных или утраченных, ведь они были своего рода сокровищницей нравов и жестов эпохи, как танагрские статуэтки.

Камилла Клодель не имела дела с Академией, ее талант совершенствовался рядом с мастером, также отвергающим Школу искусств. Теперь она отчаянно старается порвать с роденовским стилем, ведь он играл для нее, не знавшей других влияний, роль академического. Такой разрыв требовал отваги, которой нельзя не восхищаться, — отваги интеллектуальной, а также душевной и физической. Но не переоценила ли она свои силы?

В своем поиске она ориентируется на то, о чем говорила Морхардту: малые формы, пластически передающие психологическое состояние. “И одетые!” — шутливо уточняет она. Реплика многозначительная, если вспомнить, что Камилла Клодель никогда не пренебрегала драпировкой, а с некоторых пор отводила ей все большую роль, в отличие от Родена, помешанного на абсолютной наготе, чуть ли не исповедующего нудизм — ведь даже старца Виктора Гюго он изображает словно застигнутым в ванне.