– Это неправда! – возвысил голос Питер.

– Ага. – Томас погрозил брату, потом поднес палец к губам.

– Конечно это правда, – сказала Мариана. – Почему, ты думаешь, мы называем тебя Спотом?

Питер удивленно посмотрел на нее и поднял руки, показывая пятна от краски, въевшиеся в кожу.

– Из-за моего творчества, – сказал он.

Но по их лицам он видел, что ошибается. Он всю жизнь ошибался. А может, не так? Может, он всю жизнь знал правду, но отворачивался от нее?

– Мы называем тебя Спотом из-за того, что ты повсюду волочился за отцом, – сказал Томас спокойным голосом, по-братски доводя до него этот катастрофический факт. – Как щенок.

– А чего хотят щенки? – спросила Мариана.

– Любви, – сказал Томас. – И чтобы их гладили. Они хотят, чтобы их брали на руки и говорили, какие они хорошенькие. Но когда отец говорил тебе это, ты хотел большего. Ты хотел всего. Хотел всю любовь, какая была у него. Когда он уделял внимание Джулии, ты просто из себя выходил. Ты и тогда был жадным, Питер, и по сей день таким остался. Любовь, внимание, похвала, Спот. До свидания, Спот. И после смерти отца ты перешел на мать. Люби меня, люби меня, люби меня, пожа-а-а-а-алуйста.

– И тебе наплевать на нас, потому что нам от матери нужны только деньги. Мы хотя бы просим то, что она может дать, – сказала Мариана.

– Ты ошибаешься! – взорвался Питер. Злость выплеснулась из него с такой силой, что он испугался: вот сейчас комната задрожит, затрясется и потолок обрушится. – Я никогда от них ничего не хотел. Ничего!

Он кричал так громко, что последнее слово было почти не слышно. Питер подумал, что сорвал голосовые связки. Он огляделся – нет ли под рукой чего-нибудь, чтобы швырнуть о стену. Мариана испуганно смотрела на него. Ему это понравилось. А Томас? Томас улыбался.

Питер шагнул к нему. Наконец-то он понял, как прогнать улыбку с этого лица.

– Ты хочешь меня убить? – спросил Томас, поднимаясь навстречу Питеру. – Я это знал. Я всегда знал, что ты неуравновешенный. Все думали, что неуравновешенные Джулия или Мариана…

– Эй…

– …но неуравновешенные всегда тихони. Не это ли будут говорить завтра на камеры Си-би-си[75] твои соседи в унылой деревеньке? «Он всегда казался таким милым, таким нормальным. Ни одного грубого слова, ни одной жалобы». Ты собираешься выкинуть меня с балкона, Питер? Тогда наследников останется всего двое. Тебе этого хватит? Или Мариане пора начать беспокоиться? Вся любовь и все деньги. Золотая жила.

Питер представил, как откидывает назад голову, открывает рот и оттуда, словно рвота, вырывается пламя. Злость обуяла все клеточки его тела и прорывалась наружу, уничтожая все вокруг. Он был Нагасаки и Хиросима, он был атолл Бикини и Чернобыль. Сейчас он уничтожит все вокруг.

Но вместо этого он закрыл рот, чувствуя, как горечь и желчь жгут его горло и грудь. Он пытался подавить бушующую в нем ярость, спрятать ее вместе с гневом, ревностью, страхом и ненавистью, ненавистью, ненавистью.

Но ящик Пандоры уже нельзя было закрыть. Теперь уже нельзя. Демоны вырвались на свободу и закрутили хоровод вокруг «Охотничьей усадьбы», они наливались, росли на глазах. И убивали.

Питер повернул перекошенное мучительной гримасой лицо к Мариане:

– Может, я и вел себя как щенок, но ты, Маджилла, была кое-чем похуже.

Он бросил это прозвище в ее испуганное лицо. Ему нравилось, что она боится. Потом он повернулся к Томасу.

– Маджилла и Спот, – сказал он в это самоуверенное лицо. – А знаешь, как мы называли тебя?

Томас ждал.

– Никак. Ты был для нас ничто и таким и остался. Ничем.

Питер вышел, чувствуя себя спокойно, как никогда за последние дни. Но он знал: это оттого, что он едет, свернувшись на заднем сиденье, а за рулем сидит что-то другое. Что-то тошнотворное, вонючее и ужасное. И он прятал это что-то всю свою жизнь. Но вот оно взяло верх над ним.

Глава двадцать третья

Арман Гамаш стоял в той малой тени, которую давал клен в лунном свете, и снова смотрел на белый мраморный куб. Трепыхалась желтая полицейская лента, и та жуткая яма оставалась на своем месте.

Почему убили Джулию Мартин? Кто выигрывал от ее смерти?

Она была мертва вот уже почти два дня, а он все еще не знал, почему ее убили. Не говоря уже о том – как. Он сцепил руки за спиной и замер, чувствуя: что-то сейчас случится.

– Ой, bonjour.

Случилось то, что перед старшим инспектором появилась садовница Коллин.

– Вы тут, кажется, думаете. Я могу уйти.

Но уходить ей, видимо, не хотелось. Он улыбнулся и пошел к ней по лужайке. Несколько секунд они оба смотрели на яму, в которой умерла Джулия Мартин. Гамаш молчал – ему было любопытно, что еще скажет Коллин. Примерно через минуту она показала на мраморный куб:

– Муравьи уползли. Я рада. Меня из-за них мучили кошмары.

– С каждым прожитым днем ваши сны будут становиться спокойнее.

Коллин кивнула, потом печально взглянула на цветы:

– Я пришла посмотреть, как они поживают. Нужно было пересадить их раньше.

Гамаш тоже взглянул на цветы. Большинство из них завяли, и спасти их было уже невозможно.