Читаем Каменный плот полностью

Они едут вдоль горной гряды Алькарас, и сегодня разобьют свой бивак неподалеку от деревни, которая, если верить карте, называется Бьенсервида, хорошо, если и вправду так окажется. Сидящий на козлах Педро Орсе говорит Роке Лосано: Отсюда, если бы мы двинулись вон в ту сторону, рукой подать до Гранады. Не-ет, до моих краев ещё ехать и ехать. Доедешь. Доехать-то я доеду, хотелось бы только знать, стоит ли. Это обычно узнается лишь впоследствии, подстегни-ка Пира, видишь, дурака валяет. Роке Лосано тряхнул вожжами, чуть тронул, будто приласкал, кончиком кнута круп гнедого, тот послушно прибавил рыси. Обе четы – внутри галеры, переговариваются вполголоса, и вот что говорит Мария Гуавайра: Может быть, ему уж хотелось бы оказаться дома, а сказать не решается, боится, что мы обидимся. Может быть, согласился Жоакин Сасса, надо с ним потолковать начистоту: так, мол, и так, мы все понимаем, в конце концов, ты клятву не давал, контракт не подписывал, что останешься с нами до конца дней, были мы друзьями, друзьями и останемся, когда-нибудь приедем к тебе в гости. Дай-то Бог, пробормотала Жоана Карда, чтобы дело было всего лишь в этом. А в чем же еще? Да нет, ни в чем, так, предчувствие у меня какое-то. Какое предчувствие? – спросила Мария Гуавайра. Предчувствие, что Педро Орсе умрет. Все там будем. Он первый.

Бьенсервида стоит в стороне от дороги. Путешественники продали там кое-что из своего товара, купили припасов, пополнили запас воды и, благо было ещё рано, вернулись на шоссе, но проехали немного. Невдалеке оказалась часовня Турручель, и, сочтя, что лучше места для ночевки не найти, там они и сделали привал. Педро Орсе стал слезать с козел, и Жоакин Сасса с Жозе Анайсо, спрыгнув наземь, чуть только тарантас остановился, против обыкновения, поспешили ему помочь, протянули ему руки, а он, опершись на них, сказал: Да что вы, друзья, я ведь не паралитик, не заметив, что при слове "друзья" слезы вдруг навернулись на глаза этим двоим, все ещё державшим на старика зло и страдавшим от этого, но все же подхватившим усталое тело, кулем свалившееся им на руки, несмотря на гордое заявление, бывают, а верней сказать – настают такие минуты, когда у гордости ничего, кроме слов, не остается, и сама она становится всего лишь словами. Педро Орсе утвердился на земле, сделал по ней несколько шагов и внезапно остановился, всем видом своим, позой и выражением лица напоминая человека, чем-то безмерно удивленного, словно ярчайший сноп света ослепил его и приковал к месту. Что с тобой? – спросила, подойдя, Мария Гуавайра. Нет-нет, ничего. Тебе нехорошо? – спросила Жоана Карда. Нет-нет, тут что-то другое. Он опустился на землю, обеими руками оперся о нее, потом подозвал пса Констана, опустил ему ладонь на голову, провел пальцами по шее, проскользил по загривку, вдоль спины, до самого крестца, и пес стоял не шевелясь, давя на землю так тяжко, словно хотел по колени уйти в нее. Потом Педро Орсе вытянулся во весь рост – седая голова откинулась на траву, где попадались стебельки цветов, распустившихся, несмотря на то, что по календарю вроде бы зима. Мария Гуавайра, Жоана Карда встали на колени, взяли старика за руки: Что с тобой, скажи, у тебя болит что-нибудь? – да наверно болит, и сильно болит, судя по тому, как кривится его лицо, как широко раскрыты уставленные в небо глаза, где отражаются скользящие облака, так что женщинам, чтобы увидеть их, нет нужды задирать головы, медленно проплывают облака в глазах Педро Орсе, как плыли когда-то уличные огни ночного Порто в глазах собаки, как давно это было, как давно уже они все вместе и неразлучны, да ещё Роке Лосано, человек, знающий жизнь – да и смерть, наверно, тоже – и пес, будто завороженный взглядом Педро Орсе, не сводит с него пристальных глаз, опустив голову, ощетинясь, словно собрался защищать хозяина от всех волчьих стай, сколько ни есть их на свете, а тот произносит раздельно и отчетливо, ставя слово к слову: Больше не чувствую, как земля дрожит, больше не чувствую. Глаза его потемнели, помутнели, должно быть, пепельная, свинцовая туча медленно-медленно плыла в этот миг по небу. Мария Гуавайра, едва прикасаясь, приподняла веки Педро Орсе, сказала: Умер, и тогда пес подошел ещё ближе и взвыл, как воют в деревнях по покойнику.

Умер человек – и что же теперь? Плачут четверо его друзей, даже Роке Лосано, недавний его знакомец, яростно трет глаза кулаками, и пес коротко взвыл ещё раз, теперь он совсем рядом с телом, ещё миг – и вытянется рядом, положит тяжелую свою башку на грудь Педро Орсе, но теперь надо думать и решать, что делать с покойником, и говорит Жозе Анайсо: Отвезем его в Бьенсервиду, сообщим куда следует, что же ещё можем мы для него сделать, и тут осенило Жоакина Сассу: Помнишь, ты сказал когда-то, что поэта Мачадо схоронить надо было под каменным дубом, давайте там и его положим, однако последнее слово осталось за Жоаной Кардой: Нет, и в Бьенсервиду не повезем, и под деревом не зароем, доставим его в Вента-Мисену, положим в родную землю.