Читаем Каменная грудь полностью

Доброгаст направлялся к днешнему граду. Отныне начиналась новая жизнь. Не было у него больше отрядов: киевляне разошлись по домам, смерды переправились на ту сторону, каждый занялся своим делом. Было обидно: со многими ведь мечтал всю Русь пройти, затеряться в лесах, вел об этом ночные разговоры у костров в Крещатой долине. Целым народом хотели они двинуться на поиски обетованной земли, взяли бы жен, и детей, и повозки, как делали прадеды в давние времена. Но чуть только печенеги разомкнули кольцо осады, люди тотчас же поспешили, кто к заброшенной полоске, кто к молотку или к гончарному кругу. И Доброгаст понял, что так оно и должно быть, что люди лучше его знают, где их родина, что другой не станут искать.

Не было больше отрядов, но зато была воля, была Судислава, была любовь! Все его существо ликовало оттого, что кончились наконец томительные дни осады, и в каждом уголке многострадального города начиналась кипучая трудовая жизнь. Кое-где уже на Подоле задымились избы, зазвенели наковальни, несколько «волчьих ям» изрыгали варящееся железо. Люди спешили: один в Дорожичскую пущу на охоту за тетеревом, другой на Долобское озеро поднимать перелетную серую утицу, третьи, весело перебраниваясь, тащили к Днепру тяжелый невод, а там уже стояли, покачиваясь на легкой волне, прибывшие из Любеча ладьи с хлебом, пшеном, солью. Это был мир.

Легкой походкой шел Доброгаст по улице, смотрел всем в глаза, словно с каждым хотел поделиться той радостью, которая переполняла его. Сегодня он увидит Судиславу.

В его отсутствие явились на Самвату тиуны и унесли обессилевшую девушку. Так-де распорядилась княгиня. Теперь Судислава там, в хоромах. А когда встанет наконец с постели, они уйдут. Тропинками, дорожками, не оставляя берега, пойдут туда, в Оковский лес, одни, без народа. Они не смирятся. Седой Словутич не отступится от них, они пройдут всю Русскую землю и навсегда затеряются в кривичских дебрях. Три большие реки – Волга, Днепр и Двина – берут начало в тех дебрях. В великом таинстве зарождаются реки – под каким кустом, под каким полусгнившим бревном – никто не знает. Бьют повсюду звонкие ключи, текут бесчисленные ручейки, голубыми славянскими глазами светят озерца. Никто не знает, знают только старые сосны, они считают каждую каплю, скатывающуюся с папоротника, чтобы не пропала зря: одна, две, три… Там, вдали от княжеского двора и его пронырливых мечников, вдали от жадных до наживы, бессовестных бояр найдут свое счастье влюбленные. Они станут ходить на охоту, – Судислава уже довольно ловко управляется с луком.

Заколотилось сердце и впрямь представилось ему: бежит Судислава за оленем на лыжах…

– Здравствуй, Доброгаст! Здорово! Пошли тебе добрые боги многих лет жизни во славу Киева! – приветствовали его горожане.

Шел навстречу человек – рука на перевязи, замотана чистым холстом, издали еще крикнул:

– Я уже здоров, Доброгаст! Погляди – затянулась рана, только мизинец не шевелится; ну да что мизинец– младший брат пальцам!

– Заходи, Доброгаст, на горячий пирог, – шутил кузнец, держа в клещах раскаленный кусок железа.

Какая-то старуха высунулась сквозь разрушенную крышу землянки, взаправду стала приглашать:

– Будь гостем, сынок, отведай нашего хлеба-соли, да уж не обессудь – с одного боку сыро: не наладим печь-то никак после тех лиходеев.

Повстречались три девушки, у каждой в подоле пшеница, заулыбались, закусили губы и незаметно бросили под ноги по зернышку – быть ему богатым.

Вратники у ворот детинца при виде его высоко взмахнули начищенными секирами, застыли железными идолами. Никем не задерживаемый, Доброгаст пересек двор, взбежал по ступеням красного крыльца и вошел в хоромы.

Ввиду исключительности случая, великокняжеская гридница была приведена в порядок: со стен соскоблена копоть от факелов, по углам сорваны давние паучьи гнезда, с мозаики стерта пыль, так что проступившее лицо Мезамира стало еще более грозным, еще торжественней вздымал он свой удачливый меч над покорно склонившимися обрами.

Солнечный луч, ударившись в звучные, сияющие смальты, рассеивался по гриднице легкой золотистой пылью.

Зала наполнялась приглашенными: мужчины – стриженые, впервые за долгое время сбросившие тяжесть панцирей; покрасивевшие женщины с набеленными лицами и подведенными бровями. Шли оживленные разговоры-пересуды:

– Слыхали, бояре, давеча тайно казнен древлянский князь Дремлюга и еще кто-то вкупе с ним, – шептал гнилозубый старик неподалеку от Доброгаста.

– И поделом ему… тягался я с ним из-за бобрового гона на Стугне-реке, он выиграл.

– Ух, какие казни пойдут теперь, Днепр окрасится, – продолжал шептать старик.

Доброгаст почувствовал: кто-то смотрит на него в упор, повернул голову – огнищанин пробирается к выходу. Что-то презрительное и вместе с тем настороженное сквозило в его взгляде, но Доброгаст только усмехнулся вслед колченогому.

– Печенеги хозяйничают в одном переходе от Киева… Нет, бояре, это полмира, – покуда Святослав не объявится, мира не будет.

– А что ему до нас? Он с болгарами на Царьград помышляет.

– Вестимо.