Читаем Каменная баба полностью

«Глупо разглядывать логику там, где ее быть не может! А вот варварство – налицо. Не напоминает ли вам эта baba ее родину? Тем, кто не задумывался над подобной, казалось бы, частностью, стоит все ж поразмыслить: не воплощается ли в характере дамы нечто большее, характерное для страны, с которой мы привыкли носиться, словно дурни с писаной торбой?». И дальше: «То, что Угарову привлекли к ответственности за откровенный дебош, нужно только приветствовать! Здесь не Россия!»

«Туморроу» подхватила идею: «Европе – “Першинги”, а медведя – на привязь!»

Что касается местной богемы – не на шутку встряхнулись от спячки две ее знаменитые леди:

– Отвратительная дикарка! (пыльный, злой Букингем)

– Великолепная фурия! (Лондон, Белгравия, Честер-сквер)[12].

Пляска с пилой бабе действительно вышла боком.

Акулька, как ни в чем не бывало (загадочная душа славянская!), на время разбирательств британской фемиды теперь уже с примой поселила мать в отвоеванном замке. Разъезжая по уэльским лугам (двадцать пять «га» захваченных дочкой газонов), то и дело знакомя с хлыстом баснословного по цене жеребца, которого тоже оттяпала у несчастного мужа «эта юная ведьма», потрясенная обрушением собственной сказки, Машка впала в глубокий сплин («Лондон мэгэзин» оказался, пожалуй, наиболее прав). Всемирная пресса, охваченная чесоткой и зудом, напрасно трясла решетку ворот – в ожидании новой встречи с судом, отпущенная под залог, примадонна до своей персоны допускала разве что бутылочку «Царской», надежную, словно балтийский матрос. Репортерская братия за оградой поместья с не меньшей тоской пила горькую и разбивала палатки. Вертлявый, как танцор самбы, геликоптер, под которым повис фотограф, возвратился с туманным снимком: скандалистка в шезлонге на пороге террасы. Псих-фотограф вместе с психом-пилотом получили заветный куш – судя по отваленной сумме, их добровольное заточение в пабах грозило превратиться в пожизненный срок. Штатный борзописец «Сан» не отставал от счастливчиков: прихватив в советники пол-литра «Уокера», парень мучился над заголовком.

– Твари! – вспомнила Машка и анатолийских улыбчивых турок.

Неизменный ее советчик, находясь неразлучно с Егоровной, колупал английскую изгородь.

– Ну, и где теперь возьмешь принца? – вопрошал верный повар.

Дипломатам пришлось попотеть.

Озабоченная Смоленская, пылающие в московской ночи окна Внешней Разведки (британский ее отдел), кавардак в Первопрестольной и в Лондоне, схватка в ООН (подобный укусу кобры демарш британца и блестящий ответный хук россиянина), наконец, возвращение разочарованной бабы домой на Котельническую после всех этих залогов, судов и истерик, впечатлили далекое Лэнгли.

Очередной главный политический менеджер Америки собирал морщины на лбу:

– И с чего начинать политику? Кремль? Барвиха? Что скажете, парни?

На эти слова своего нового хозяина, незатейливого, словно техасское ранчо, спецы и не скрывали улыбок:

– Сэр! В Москве есть другое место!