Читаем Каменная баба полностью

Что касается отрочества, ясен исход. Вот картина, написанная скупым и неровным мазком, – родительница, вурдалачкой раздувшаяся на смертном одре (железная кровать с кучей тряпья), похороны, больше смахивающие на забрасывание землей падали, попутка до поезда (трактор, полуторка, «уазик» директора местного леспромхоза?), безымянный полустанок (вьюга, сугробы, летний зной?), на котором проводник за минуту стоянки успевает втащить в плацкартный за шиворот мускулистую девицу (чемоданчик, сумка, мешок за плечами?). Что еще можно себе представить? Застиранное платьишко, «тренировочные», старенькие единственные джинсы? С трудом собранная на чай звонкая мелочь в ладошке пассажирки, щеки которой пылают оптимистичным румянцем? Впрочем, возможна водка с попутчиком. Возможно (уже и тогда) нечто большее.

Час приезда не зафиксирован – Москва еще дышит другими делами. Безымянная девка на время зарылась в клокочущем механическом муравейнике – как сотни тысяч ей подобных: она еще на периферии, за будущим МКАДом. Вымысел продолжает цепляться за сомнительные факты, однако крупиц и хлопьев того, что называется правдой, среди них все больше. Склеенная с невероятным трудом мозаика наконец-то показывает общежитие в Химках. Даже на фоне забронзовевших от портвейна и ветра лимитчиц, протоптавших к местному абортарию не тропу, не дорогу, а целый автобан, выделяется некая крановщица. Вечерами штурмуют все три этажа первого ее пристанища сперматозоиды с местного рынка. В лапах и лапищах наборы для быстрого уговора – от чарджоуских дынь до абхазской чачи. Ни малейшей национальной вражды – кровельщицы и штукатурщицы бурлят в общаге, как форели в садке: при каждом забросе крючка любая наживка хватается ими с невиданной жадностью. Избыток рыбы смягчает нравы – приплясывая от нетерпения, на столы разделенных фанерой комнаток мечут закуски и аварский горец, и выходец из Ферганской долины, и «друг степей калмык». Шныряют вьетнамцы. Иногда проплетется по бесконечным коридорам этого капища Афродиты Пандемос облезлый, пропившийся до позвоночника свой мужичонка – но свои не в чести, хотя их тоже заглатывают.

Непосредственные соседки, с кем в насквозь продымленных папиросами конурах обитала в те годы каменная баба, растворились. Клубящиеся испарения дна, над которым начинала наша щука шевелить плавниками, поедали свидетелей. Изнуряющая работа на жаре и морозе с кирпичами, асбестом, бетоном, штукатуркой и лаками, недолеченная гонорея, выскобленные до дыр матки и не менее неизбежный цирроз – вот гарантия замкнутых уст. Ранняя смерть не позволила тамошним ее подругам раскрыться для интервью и прилично оплачиваемых воспоминаний. Интернационал кипящего под боком рынка также неминуемо сгинул: где они, безымянные продавцы бастурмы и лаваша, очевидцы ее первых шагов? Один месхетинский турок вроде бежал от нее на родину, где тут же узбеки ему перерезали глотку. И вновь неизбежная констатация: та жизнь, за исключением факта ее пребывания в Химках и сомнительного намека на турка, застелена облаками. А документы словно слизала щелочь.