Микеланджело стряхнул мраморную пыль с клочковатой бороды и распахнул дверь. Нестерпимо яркий солнечный свет ослепил его. Глаза с непривычки заслезились. Он не мог вспомнить, когда в последний раз выбирался из своей берлоги засветло.

– Ты чего так возился? Я барабаню в дверь, почитай, четверть часа, – с укоризной сказал Буонаррото.

– Я не слышал тебя, – потупил глаза Микеланджело. – Случается, я так погружаюсь в работу, что ничего вокруг не слышу.

– Пойдем. Город созывает всех жителей Флоренции на площадь, и немедленно.

– Но я не слышал звона колоколов. – Микеланджело вспомнил свой странный разговор на колокольне с Пьеро Содерини. Если гонфалоньер так хотел, чтобы колокола нарушили молчание, отчего же не приказал звонить в них?

– Да при чем тут колокола? Забудь. Случилось нечто чрезвычайное.

Микеланджело выглянул в проем двери позади Буонаррото. Там и впрямь творилось что-то необычное. Мастеровые при соборе побросали свои инструменты и выбежали на улицу, по которой целая толпа горожан валила на площадь. Волна нарастающей паники накрывала флорентийцев и гнала их к собору.

– Andiamo, – решительно сказал брату Микеланджело и запер за собой двери сарайчика. – Пойдем и мы поглядим, по какому случаю сборище.

– Папа мертв! – провозгласил со ступеней собора архиепископ. Единый вздох-всхлип взмыл над толпой и опал, взорвавшись исступленными рыданиями. Весть поплыла по людскому морю, пока не достигла дальнего его края, и оттуда уже донеслось до первых рядов эхо стенаний, как из преисподней: «Папа мертв, папа мертв, папа мертв». Толпа возносила руки к небу и выла от горя.

Микеланджело уронил голову на ладони. Он тоже скорбел. Вся его взрослая жизнь прошла при папстве Александра VI. Работая в Риме, он своими глазами видел, как с легкой руки папы при его дворе процветали мздоимство и жестокость. И однако же папа – наместник Бога на земле, единственная ниточка, связывающая людей со Всевышним. И вот теперь он мертв.

– А где все наши? – шепотом спросил Микеланджело у брата.

– Собрались вместе, как же иначе. – Буонаррото говорил об этом как о чем-то очевидном, но избегал смотреть брату в глаза.

Микеланджело кивнул. Он и без слов все понял. Даже такая трагедия, как смерть папы, не заставит сердце его отца смягчиться и простить его.

– Тебе перед закатом солнечным… – вдруг взвился ввысь нежный звонкий девичий голосок, выводящий слова траурного гимна. Он поплыл над толпой, каким-то чудом слышимый сквозь плач и стенания. – За всю твою любовь и милосердие…

– Мария, – прошептал Буонаррото.

– Что? – в недоумении переспросил Микеланджело. Неужели Буонаррото молил Деву Марию о спасении в суровую пору неизбежного хаоса?

Между тем хрустально чистый, сильный голос продолжал выводить слова знаменитого траурного гимна Te lucis ante terminum, и казалось, будто это пели ангелы, охраняющие врата небес.

– Это поет моя Мария, – пояснил Буонаррото. – Ее голос я узнаю даже среди тысячи других.

Микеланджело вытянул шею и встал на цыпочки. Наконец ему удалось разглядеть ее: красивая девушка исполняла эту скорбную песнь. Воздетые к небесам руки действительно были красными от въевшейся краски. Это она, дочь шерстяника.

– Цвет ее ремесла, цвет моей любви, – со вздохом произнес Буонаррото. Та самая Мария, на которой он так мечтал жениться.

По щеке Буонаррото скатилась слеза, и Микеланджело обнял брата за плечи. Теперь, когда в и без того неспокойной Италии все пойдет кувырком, благоразумные отцы с меньшей вероятностью захотят отдавать своих дочерей за бедных отпрысков благородных семейств.

– Как смерть папы отразится на Чезаре Борджиа и его армии? – спросил Буонаррото с бледным от страха лицом. – Неужели мы спасены?

Увы, Микеланджело и сам не знал. За его жизнь сменилось всего трое пап: великий строитель Сикстинской капеллы и покровитель искусств Сикст IV; ярый гонитель ведьм, положивший своей буллой начало многочисленным процессам инквизиции, Иннокентий VIII; до кончиков ногтей продажный Борджиа, Александр VI. Всякий раз, когда умирал папа, на его место избирался новый, и Микеланджело вдоволь наслушался историй о продажности кардиналов, о шантаже и отравлениях, коими они не гнушались, чтобы добиться угодного им голосования конклава. В среде политиков и в народе сразу заговаривали о последней битве добра со злом и о грядущих войнах, ибо во временно наступившем безвластии старинные роды начинали вовсю плести интриги, а сторонники почившего папы в последней конвульсии намертво вцеплялись в бразды правления.

Чезаре Борджиа мог совсем распоясаться. Он лишился не только могущества, но и сдерживавшей его воли отца. Отныне он сам себе господин, способный творить любой произвол.

– Господи, спаси Флоренцию! – молился Микеланджело. Будущее Италии – и каждого, кто стоял на соборной площади, – в этот момент было неопределенным, как никогда.

Леонардо. Осень. Флоренция