Читаем Калинова яма полностью

— Костевич, зараза въедливая, весь день был недоволен материалом про новый генплан Москвы. Хотел больше мнений разных архитекторов. Несмотря на то что мнения у них одни и те же. Умучил тебя, да? Вижу, совсем умучил. А ты прошлую ночь спал всего три часа, все выбирал подходящие рисунки для передовицы. Разозлился на него, да?

Гельмут кивнул.

— И вот ты вышел из редакции на час позже обычного, злой, расстроенный, уставший как собака, да еще и жара эта невыносимая… На остановку подошел почти пустой трамвай. Ты сел у окна, положил портфель у ног и теперь сидишь на деревянном сиденье. Закрыл глаза и стал засыпать. Отвратительный был день. Поскорее бы уснуть, да?

Гельмут снова кивнул, медленно и лениво.

— И трамвай тронулся с места.

Гельмут почувствовал толчок и услышал, как медленно застучали колеса.

— Ты едешь по Москве. По красивой летней Москве. Миновал Театральный проезд, едешь дальше. Трамвай идет медленно-медленно, успокаивающе, колеса стучат-стучат, тебя слегка покачивает, и от этого сон еще глубже и спокойнее. Если бы ты открыл глаза, увидел бы в окно, как люди ходят по тротуарам. Самые разные люди. Москвичи. Они очень разные. В светлых костюмах и шляпах, в рубашках и кепках, в военной форме, в платьях. Дети с воздушными шариками, старики с тростями. У перекрестка стоит постовой в белой гимнастерке. Москва.

А трамвай все едет и едет, едет и едет. А ты дремлешь и забываешь о всех тревогах уходящего дня. О Костевиче этом придирчивом, пропади он пропадом, об этой статье — ты ведь наконец-то сдал ее, так зачем беспокоиться? Ты едешь в трамвае, спишь под стук колес и вспоминаешь о хорошем. О том, как в детстве побывал в Крыму. Ты ведь был в Крыму?

Гельмут резко открыл глаза и обнаружил себя в трамвае. Напротив сидел знакомый старик.

— Так бывал в Крыму, нет? Ну да не важно. У меня, слышь-ко, там внук, Анатолий, как-то раз в экспедицию ездил. В пещеры! В Минске геологии обучается, письма мне пишет! Их старуха моя читает, она у меня грамотная… Ну да ладно.

Гельмут вспомнил, что слышал все это. И, кажется, не один раз.

Тот же седобородый дед в грязной засаленной рубахе, те же истории.

— Но я тебе про другое расскажу, а ты послушай, да. Послушай-послушай, я старый, а ерунды не расскажу. Так вот, я внука-то, Анатолия, когда ему было семь лет, свозил однажды в Петербурх. Или он уже Ленинград тогда был… Не важно, ты слушай! Приехали, значит, в Петербурх, Невский проспект посмотреть, на Петра-статую, на дворец, где царь жил, ну, там много всего. Бывал в Петербурге? А, хрен с тобой, молчишь — и молчи. Перебивать меньше будешь. Вот, и приехали мы, а был уже август, холодать стало, и Анатолий — а ему-то семь лет всего было — ныть стал, представляешь? Мол, не нравится мне город, противный, серый! Я аж рот открыл. «Какой, — говорю, — серый? Вот, смотри, дома разноцветные, трава зеленая, деревья растут, люди разную одежду носят, ну где ж он серый-то!» А он опять за свое: «Плохой город, грустный, серый!» Семь лет, а уже город серым называет, ты поди-ка. Я ему и говорю: «А ты, мол, может, этот, из тех, кто цвета не умеет видеть?» Ну, знаешь, есть такие люди, которые цветов не различают, забыл, как называются… Им радугу покажи, а они и не поймут! Ты им красное знамя, а они подумают, что это тряпка половая. Ты им поле зеленое, а они и не заметят. Как этот, знаешь… Был у нас в полку, значит, парень один, Николаем звали. Я ж на Великой войне немца побить успел, так-то. Ну, пока бедро не пробило осколком, с тех пор и хромаю. И вот, парень этот цвета вообще не различал! Мы над ним и хохотали иногда: «Слышь-ко, Колька, говорим, а как ты немца в его серой форме на земле-то увидеть сможешь?» А он обидится, губы надует, да и полезет драться, слышишь! Драчливый был, обидчивый — аж жуть! Прибило его пулей в пятнадцатом, да… А в этот день и правда все серое было, дождь шел, целый день шел, небо было серое-серое, и вообще, как вспомню, так аж удавиться охота… Но я старый, куда мне давиться-то уже! Всех еще переживу, слышь-ко? Так-то.

Помню, в деревне у нас был старик Захар, дожил до ста десяти лет. До ста десяти! И умом-то не тронулся, и ходил — хоть с палочкой, конечно, да не под себя, хе-хе… Женился на восьмом десятке! Говорили ему: «Дед, ты совсем из ума выжил, жениться надумал!» А он говорит — любовь, мол, настоящая. И как сейчас помню: «Все возрасты покорны».

Хрен знает, откуда, а он так говорил. И мы его спрашиваем: «Дед Захар, ты как до седин-то своих дожить сумел?