Читаем Калинова яма полностью

Нас приютила Клара Финке, троюродная сестра отца, заведовавшая овощной лавкой неподалеку от Вильгельмштрассе. Для нас нашлась комната на втором этаже, где мы жили все втроем: отец с матерью теснились на узком диване, я же спал на матрасе. С первых дней отец стал искать работу, но дела для него не находилось, и каждый раз он приходил злым и расстроенным. Порой мы голодали: мне приходилось не есть целыми днями, а куриный суп в семье почитался за праздничное блюдо. Клара иногда подкармливала нас, но через два месяца такой жизни стала тактично намекать, что пора бы попытаться обеспечивать себя самостоятельно.

Мы пытались.

Я устроился разносчиком газет и приносил в дом смешные деньги, которые тем не менее не раз выручали нас, когда все было совсем печально. Мать пыталась давать уроки на дому, но с этим все шло плохо. Наконец в феврале восемнадцатого отец устроился адвокатом в контору «Теплиц и сыновья». Наши дела пошли в гору. Учитывая, что творилось в Германии, это было чудом.

Весной мы сняли комнату в старом доме возле парка Фридрихсхайн, где и жили еще долгие десять лет. Осенью меня отправили доучиваться в классическую гимназию. Как же я был счастлив!

Но революция, которая год назад выгнала нас из России, добралась и до Германии.

Ноябрь и декабрь восемнадцатого вызывали у меня страшные воспоминания о Петрограде. Может быть, я за этот год повзрослел и чуть больше понимал — в любом случае, мне казалось, что страна летит в пропасть и мы можем, не удержавшись на краю, рухнуть вслед за ней. Я боялся.

В декабре в Берлине стреляли. Как и тогда в Петрограде, мы боялись выходить на улицу. Я перестал учиться. Все казалось бессмысленным.

В феврале девятнадцатого стало ясно, что на самом деле ничего страшного не произошло. Страна менялась на наших глазах. Отец говорил, что случившаяся революция, несмотря ни на что, оказалась единственным выходом из той бездны, в которую Германия погрузилась из-за вой ны.

Но я видел, что страна вышла из бездны униженной и раздавленной. Мы избежали нищеты и голода, но они были вечными спутниками нашей жизни. Бедность и разруха бросались в глаза: по улицам ходили оборванные дети, мои сверстники. Ветераны войны на инвалидных колясках, просящие милостыню под окнами кафе, в которых сидели растолстевшие богачи — все это казалось мне невероятно мерзким. Временами я даже начинал понимать большевиков с их ненавистью к богатым.