Читаем Калинова яма полностью

Здравствуйте, Гельмут! — писал Бергнер. — Я не думал, что доживу до этого дня, но это произошло. Я на свободе. Я не знаю, дойдет ли до вас это письмо и прочитаете ли вы его вообще, но мне важно написать вам пару добрых слов. Надеюсь, они хотя бы немного согреют вас в эти морозы. Гельмут, ваша история и ваша судьба ужасны. Мир очень жестоко отплатил вам за ваши ошибки. Но я, проведя в вашем обществе четыре месяца, смог разглядеть в вас нечто большее, чем кажется даже вам. В вас есть сила, Гельмут. Удивительная сила и желание жить. Я не удивлен, что туберкулез не смог вас убить. Я уверен, что вы до сих пор живы. Ваша чернота не вечна, ваша яма не бездонна. Вы обязательно увидите, как расцветает болотное сердце.

П. С.: Мне предлагали уехать в Германию, но я отказался. Будете в Москве — заезжайте в гости.

В гости я не заехал — не было времени. Но здесь я забегаю вперед. Возможно, в те самые минуты, когда Бергнер писал мне эти слова, я пилил дрова на трескучем морозе и надеялся, что на этот чертов лагерь упадет метеорит или огромная бомба. Мне не было страшно умирать. Мне вообще никогда не было страшно умирать.

Днем мы работали как проклятые. А по вечерам мы садились в круг у костра, разведенного прямо возле лесопилки, и жадно пытались согреться, стягивая перчатки с окостеневших рук, обжигая их в языках пламени, и пар из наших ртов смешивался с дымом костра. Мы глотали кипяток прямо из ржавого чайника, прожигая насквозь глотки, жевали черствый хлеб, окаменевший на морозе, и согревали его во рту перед тем, как съесть.

Этот костер в те годы был единственным, что давало мне сил. У этого костра я вновь набирался жажды жизни, которая помогла мне победить, несмотря ни на что. Запах его я помню до сих пор — закрываю глаза и вижу раскрасневшиеся от мороза лица моих товарищей по несчастью, заросшие, с покрытыми инеем бородами, и в их глазах сиял отблеск того пламени, который давал нам надежду. И в моих глазах тоже отражался этот огонь: я был таким же, как они, с красным от мороза лицом, заросший и грязный.

Здесь, на краю света, я потерял свои бесчисленные имена и обрел настоящее. С этим именем я засыпал и просыпался. Этим именем я в конце концов стал называть самого себя в мыслях. Я больше не был Гельмутом Лаубе, не был Олегом Сафоновым, Хорстом Крампе, Хосе Антонио Ньето, Виталием Вороновым, Томашем Качмареком. Меня звали Немец.

— Слышь, Немец…

— Немец, иди сюда, скажу что…

— Да у Немца спросите…

— Эй, Немец, хенде хох!

— Немец, ты берега попутал?

— Немца не трожь, сука…