Читаем Калинова яма полностью

Вопрос. Но ведь вы шпион и убийца, Гельмут. Или убийца и шпион — это как посмотреть. Мы не можем гарантировать, что вы выживете. Скажу честно: многие говорят, что лучше пуля в затылок, чем Колыма. Но шансы выжить у вас будут. Может быть, даже до старости доживете. Думали когда‐нибудь, что доживете до старости? Смотрите, какой подарок вам делает судьба. Ну? Соглашайтесь, Лаубе, это очень щедрое предложение. Маленький шанс на жизнь. В условиях лагеря — совсем маленький. Но вы можете им воспользоваться. Может быть, напишете когда‐ нибудь воспоминания обо всем этом. Можете назвать их «От Гвадалахары до Колымы». Хорошее название придумал, правда?

Ответ. Да.

Вопрос. Ну как? Согласны?

Ответ. Согласен.

Вопрос. Как хорошо, когда попадаются сговорчивые люди. Особенно сговорчивые люди, которые любят жить. Но подробности мы обсудим уже завтра.

Ответ. А сейчас вы отправите меня спать?

Вопрос. Если бы все было так просто… Еще пара вопросов.

* * *

Из воспоминаний Гельмута Лаубе

Запись от 10 сентября 1969 года, Восточный Берлин

Как я уже говорил, для любого заключенного лагерная больница казалась недостижимым раем. Попасть в больницу означало, что ты не работаешь и ешь. Об этом мы и мечтать не могли. Я видел симулянтов, которые в отчаянии прокусывали себе язык до крови и делали вид, что харкают кровью. Глупые. Мне повезло. Я получил самый настоящий туберкулез — билет в светлое будущее на Колыме.

Со словами о рае я, конечно, перегнул, но все познается в сравнении.

На Колыме туберкулез не лечат — этот климат губителен для легких. После обследования больных отправляют в лагеря Большой Земли, где условия, конечно, в разы лучше (если, конечно, понятие «лучше» здесь вообще применимо). Скажем так: оказавшись на больничной койке Среднебеллага после барака и ежедневных изнуряющих работ, после пробирающего до костей холода и постоянной борьбы за выживание я почувствовал себя так, будто получил свободу. Но из одного ада, где царит вечная борьба и ненависть, я попал в другой — в ад медленного угасания, липкой и тягучей смерти, в место, где каждый день засыпают и не просыпаются, в логово харкающих кровью безнадежно больных.

Заведующим туберкулезным отделением местной лагерной больницы был русский немец из Поволжья, звали его Карл Иванович Бергнер. Узнав мою фамилию, он заинтересовался мной уже при первом осмотре.

— Ну что, — сказал он, осмотрев мои документы. — Что русскому хорошо, то немцу смерть, да?

Я промолчал, потому что к горлу опять подкатывал приступ кашля.

— Ничего, ничего. Сразу скажу, что у вас неплохие шансы не умереть. Вам повезло, что вы здесь, иначе… Когда вы заболели, десять дней назад? Иначе вы были бы уже мертвы. А вообще, удивительно, что вы выдержали путь сюда. На корабле и на поезде, да? Удивительно.

Прокашлявшись, я вдруг осознал, что впервые за все эти годы услышал обращение на «вы».