Читаем Калинова яма полностью

Через десять минут Писаренко вернулся с кружкой воды:

— На вот, выпей.

Я с трудом поднял голову и прикоснулся губами к кружке: холодная, с мороза. Но пить надо. Обжигая холодом губы, язык и глотку, жадно выпил всю воду и снова уронил голову.

Мысли в голове путались, мне мерещился звон колокольчиков, и почему-то чудились непонятные слова, невесть откуда взявшиеся: будто сидит рядом старуха и говорит, чтобы я засыпал, и что кошки уснули, собаки уснули, и мне пора спать, и будто я выйду за околицу к берегу, и вода в реке превратится в лунное золото.

Я проснулся, потому что кто-то тормошил меня за плечи.

Открыл глаза: в бараке было все еще темно. Кажется, я подремал каких-то полчаса. Надо мной склонились четверо: среди них я узнал того самого Авдеева, который с утра желал мне подохнуть. Это был сорокалетний заключенный, попавший сюда в сорок втором году прямо с фронта: хотел перебежать к немцам под Ленинградом, чудом избежал высшей меры. Остальных я не узнавал, но лица были, кажется, знакомые.

С удивлением я увидел, что уже не лежу на нарах, а сижу на полу, прислонившись спиной к бревенчатой стене. Видимо, меня зачем-то перетащили.

— Тихо! Глаза открыл! — услышал я чей-то шепот.

Я попытался разлепить губы. Стало больно. Так и не смог ничего сказать.

Авдеев наклонился ко мне и продолжил тормошить меня. Сквозь туман в голове я понял: он зачем-то пытается расстегнуть мне ворот. Я поднял руку, пытаясь отодвинуть его, но он грубо одернул меня.

— Тебе уже ни к чему, а мне пригодится, — говорил он. — У меня совсем дырявый, рукав вот-вот отвалится. А ты свой бережешь, штопаешь, вон какой целенький. От этих жмотов поди дождись обновки, обещали в этом месяце, да хрен с маслом… А мне в тряпье этом ходить, мерзнуть…

Он расстегнул мне последнюю пуговицу и сунул руку под плечо, чтобы сдернуть рукав.

Я понял, что он хочет отобрать мою телогрейку.

Я повел плечом, сопротивляясь. Тогда он схватил меня за руку и навалился коленом на мой живот.

— Ишь какой, — бормотал он. — Не нужен он тебе, говорю. Подохнешь сегодня-завтра.

— Нужен, — прошептал я, наконец разлепив губы.

— Авдеев, ну чего ты, в самом деле, — сказал кто-то со стороны. — Оставь Немца, ну помрет, тогда и заберешь.

Авдеев молчал и продолжил попытки снять с меня ватник.

Неожиданно для себя я резко выбросил руку вперед и изо всех сил вцепился ему в горло.

Глаза Авдеева округлились, он схватил мое запястье, но я еще сильнее сжал пальцы, чувствуя, что будто бы продавливаю его шею насквозь.