— Что случилось? — так же шепотом спросил префект, которому передалось состояние сенатора. Они наглухо задвинули занавесы в сквозном таблинии, повелев никому их не тревожить. Единственный человек, кто непременно нарушил бы подобный приказ, теперь навсегда покинул этот дом. Любопытная Энния.

— Наш император сошел с ума, — мрачно сказал Силан. — Сегодня такое творилось на церемонии освящения строительства…

Затаив дыхание, Макрон весь обратился в слух.

— При всей коллегии жрецов и фламинах он вдруг начал рассказывать о давнем пророчестве Фрасилла. О том, что Римом будет править божество, рожденное не в Вечном городе, и распространит свою власть по всему миру. Его появление тысячу лет назад предсказано мудрецами Востока, и Фрасиллу открылось это пророчество благодаря долгому изучению небесных светил. Мы не сразу поняли, к чему клонит наш император. Но когда он во всеуслышание объявил, что пророчество не о ком-нибудь, а о нем.

Макрон громко выдохнул.

— Наши глупцы пали перед ним ниц, ни на миг не усомнившись в этой бессмыслице. Я был вынужден последовать всеобщему примеру, это нетрудно было сделать, так как от ужаса у меня ноги подкосились, и я рухнул в холодную грязь. Я уловил некоторое недоумение на лицах его сестер, но все вокруг так превозносили обожаемого императора-бога, что, естественно, им показалось неуместным выражать свои сомнения. К тому же быть сестрами божества — почетно и в высшей степени приятно. Калигула сказал, что на торжественном пиру вечером откроет тайну своего истинного происхождения. И все почли это за величайшую милость.

Силан умолк, теребя край плаща. Макрон потирал лоб и тоже молчал, осмысливая услышанное. Смерть Юнии принесла великие беды Риму!

— Ты не верил, сенатор, в его любовь к твоей дочери, — сказал Невий Серторий. — Но посмотри теперь, что сделала с ним ее гибель!

Юний вспыхнул и гневно посмотрел на Макрона.

— Ты тоже любил ее, — запальчиво возразил он, — но не сошел с ума и не приказал бы выбросить ребенка, которого родила она в муках, доверив ему.

— Я — не он, — вымолвил Макрон. — Возможно, я любил ее немного меньше. Нам не измерить глубину его горя.

Силан махнул рукой.

— Рим в страшной опасности. Какие еще безумства учинит Калигула? Я помню его мальчишкой в Антиохии. Он и тогда плел невесть что о своем предназначении. Моя бедная девочка верила ему и во всем подражала. Германику недосуг было заниматься воспитанием сына, а Агриппина слишком баловала мальчишку и без конца разъезжала с мужем, вместо того, чтобы осесть в Риме, как добропорядочной матроне, и воспитывать детей. Уже тогда, в Сирии, я заметил, что Сапожок не в своем уме. А Клавдилла и слушать ничего не желала, даже наперекор Тиберию пошла, когда он противился их браку.

— Что нам за дело до безумств Калигулы? — возразил Макрон. — Пусть себе творит, что хочет. Пока он считает, что цель его жизни — бесконечные празднества и огромные растраты, мы будем править империей и богатеть. Я знаю, что тебе подчинен сенат, и все незаконные сделки проходят при твоем участии. Не удивляйся, мой друг, я давно осведомлен о твоих способностях к легкой наживе. Я оставлю себе моих преторианцев и армию. Завоевательные походы приносят немало прибыли, помимо триумфов. А знаешь, как наживаются те, кто поставляет армии провизию, оружие и лошадей? И если Гай Цезарь перестанет быть нам угоден, на смену ему уже есть Гемелл, твой воспитанник. Думаю, через год он будет в состоянии заменить Калигулу. Мы — власть и опора Рима, хотя наш сумасшедший не должен об этом догадываться.

Силан молчал, но Макрон видел, что слова его поняты верно и, скорее всего, одобрены.

— Что ж, — наконец произнес сенатор, — причин для беспокойства нет. Пока нет, — поспешил он добавить. — Думаю, мы поладим с тобой, мой друг. Память о моей дочери связала нас нерушимыми узами, и, предав друг друга, мы предадим Юнию.

Макрон заметил, как блеснула слезинка в уголке глаза собеседника.

— Если б ты мог стать моим зятем, а не проклятый Калигула, — с грустью сказал Силан.

И Невий со стыдом вспомнил о своем малодушии. Ведь тогда, перед свадьбой, он так и не смог решиться похитить Клавдиллу и увезти из Рима. Проклятая жажда власти застила глаза, да и явная ненависть Юнии заставила в последний миг передумать. А ведь сейчас он мог поклясться, что она все же любила его, хотя и не так страстно, как Гая, но любила.

— Я до сих пор боготворю ее, — произнес он, глядя в мутные глаза старика. Сильно постарел Силан, потеряв единственную дочь. — После ее смерти я не сближался ни с одной женщиной. И никогда впредь не сделаю этого. Сегодня император особым эдиктом развел меня с женой. Энния Невия теперь делит с ним ложе.

Силан ахнул и безвольно опустился в катедру, держась за сердце.

— Да, — тихо произнес он. — Нам не измерить глубину его горя.

И печально усмехнулся.

III

Каждая женщина помнит о своей первой любви. Одна хранит добрую память, иная — разочарование и боль. Но что делать, если эта первая любовь продолжает терзать и мучить всю жизнь? А сердце переполняется то прекрасными воспоминаниями, то душной ненавистью?