Читаем Как стать леди полностью

Лорд Уолдерхерст прибыл в Лондон тоскливым промозглым днем. Карета свернула на Беркли-сквер; бледный и исхудавший пассажир ежился в углу, кутаясь в дорожный плед. Жаль, что Лондон не повернулся к нему своей праздничной стороной!.. Зато сам он был охвачен лихорадочным нетерпением. Ничего подобного Уолдерхерст не испытывал в течение всей своей предыдущей жизни. Дорога домой выдалась долгой, и он места себе не находил. Тянуло увидеть жену. Маркиз представлял, как они сядут вместе обедать, и он будет любоваться ее улыбкой, ее счастливыми глазами! Эмили покраснеет от радости, как девочка, когда он признается, что скучал по ней. Любопытно будет разглядеть в жене изменения, которые чувствовались по письмам. Имея время и возможности, его очаровательная спутница жизни могла далеко продвинуться в своем развитии. Какой красавицей Эмили выглядела в тот день, когда ее представили при дворе! А высокий рост и осанка даже усиливали производимое впечатление. Именно та женщина, на которую можно положиться в любых начи-наниях.

Уолдерхерст вполне осознавал, что его чувство к жене стало теплее. Он даже ощутил легкое смущение – что совершенно естественно при его-то нелюбви ко всему сентиментальному. Он никогда не испытывал даже подобия нежных чувств к Одри, ветреной, пустой и легкомысленной женщине, и всегда понимал, что женитьбу на ней ему ловко навязали родственники с обеих сторон. Он ее не любил, она его тоже. Глупая была затея. А их ребенок не прожил на свете и часа. Зато Эмили ему нравилась с самого начала, и теперь, когда экипаж свернул на Беркли-сквер, у Уолдерхерста что-то екнуло в груди, там, где находится сердце. Как приятно вернуться домой! Эмили наверняка мастерски навела в доме порядок, придала комнатам праздничный вид. Она чисто по-женски обожает всякие милые штучки – яркое освещение, обилие цветов. Уолдерхерст уже рисовал в воображении, как он перешагнет порог, войдет в комнату и увидит свою жену, взрослую женщину с детским лицом…

А на Беркли-сквер кто-то болен, и, очевидно, болен серьезно. Вдоль одной стороны толстым слоем уложены тюки соломы – утрамбованной непросохшей соломы, которая приглушает грохот колес по мостовой.

Выйдя из экипажа, Уолдерхерст обнаружил, что тюки лежат перед его собственным домом. Очень много тюков. Двери распахнулись, едва экипаж подъехал ко входу. Переступив порог, маркиз взглянул на ближайшего к нему лакея. Парень выглядел как на похоронах; выражение его лица настолько не соответствовало настроению Уолдерхерста, что он остановился в замешательстве, однако не успел ничего сказать, так как его внимание переключилось на запах – густой тяжелый запах, наполнявший помещение.

– Пахнет, как в больнице, – пробормотал он с досадой. – Что все это значит?

Лакей, которому он адресовал вопрос, вместо ответа смущенно повернулся к своему начальнику, пожилому дворецкому.

О присутствии в доме смертельно больного или умирающего может свидетельствовать лишь один признак, более однозначный, чем тяжелый запах антисептика, этот до отвращения неприятный дух стерильности: а именно шепот и неестественно приглушенные голоса. Лорд Уолдерхерст похолодел и внутренне напрягся, когда выслушал ответ дворецкого и осознал, с какой интонацией тот говорил.

– Ее светлость, милорд… Ее светлость очень плоха. Доктора от нее не отходят.

– Ее светлость?

Лакей почтительно отступил назад. Дверь в гостиную приоткрылась; на пороге стояла леди Мария Бейн. Куда только исчезла мудрая и жизнерадостная пожилая дама? Она выглядела столетней старухой, почти развалиной. Словно отпустила пружины, которые удерживали ее от распада и обыкновенно давали жизненный импульс.

– Иди сюда! – поманила она Уолдерхерста.

Уолдерхерст, охваченный ужасом, вошел в комнату, и она закрыла дверь.

– Наверное, следовало бы преподнести тебе дурную весть осторожно, – дрожащим голосом проговорила леди Мария, – однако я не буду этого делать. Не стоит ожидать многого от женщины, которая пережила то, что я пережила за последние три дня. Она умирает; возможно, в данную минуту уже мертва.

Леди Мария опустилась на диван и начала вытирать нахлынувшие слезы. Морщинистые щеки были бледны, и на носовом платке остались пятна от румян, к чему старуха отнеслась с полным безразличием. Глядя на измученную женщину, Уолдерхерст закашлялся, не в состоянии произнести ни слова.

– Может быть, ты окажешь мне любезность, – наконец произнес он со странной церемонностью, – и пояснишь, кого имеешь в виду?

– Эмили Уолдерхерст. Вчера родился мальчик, и с того момента она начала угасать. Вероятно, долго не протянет.

– Долго не протянет? – Маркиз резко втянул в себя воздух, лицо приобрело свинцовый оттенок. – Эмили?

Чудовищное потрясение проникло в ту часть его существа, где под эгоизмом и чопорностью были погребены человеческие чувства. Он говорил и действительно думал в первую очередь об Эмили.

Леди Мария продолжала плакать, не стесняясь.