Читаем Кайл Лифаст полностью

Гилман списывал эти странности на свой возраст и усталость, пока однажды утром не обнаружил, что всё его тесто слилось в единую массу, хлюпающую и перекатывающуюся по полу пекарни, словно огромная бледная амеба. Крики старика разбудили всю округу, но когда соседи прибежали на помощь, они застали лишь пустую пекарню с разбросанными формами для выпечки и странным влажным следом на полу, как если бы к двери тянули огромный мокрый мешок с мукой.

К тому времени подобное происходило во всех пяти пекарнях Кингспорта. Хлеб, булочки, пироги — все мучные изделия словно обрели собственную волю. Они выползали из печей, катились по улицам, собираясь в растущие комки живого теста. Люди смеялись поначалу, считая это странным природным явлением или массовой галлюцинацией. Мэр Баркли, тучный мужчина с вечной одышкой, даже созвал пресс-конференцию, на которой иронически объявил о "временных трудностях в хлебопекарной промышленности города" и призвал граждан сохранять спокойствие.

Смех прекратился, когда эти комки начали поглощать всё на своём пути.

Сначала пропала кошка миссис Пибоди, изящная сиамская красавица по кличке Нефертити. Затем — собака Томпсонов, смешной комочек шерсти Бруно, гроза местных белок. Потом исчез и сам старик Томпсон, ветеран войны, каждое утро поднимавший американский флаг на крыльце своего дома.

Его нашли на следующий день — вернее, то, что от него осталось: иссохшую мумию, словно все жизненные соки были высосаны из его тела.

К тому времени разрозненные комки теста уже слились в единый огромный шар, размером с городскую ратушу. Он перемещался медленно, но неумолимо, катясь по узким улочкам Кингспорта, оставляя за собой след из останков — людей, животных, даже деревьев, словно само жизненное начало высасывалось из всего, к чему прикасалась эта противоестественная масса.

Люди пытались бежать, но куда? Дороги из города были перекрыты оползнями, словно сама земля не хотела выпускать нас. Телефонная связь прервалась. Радио передавало лишь статический шум, прерываемый странным ритмом, которые, как заметил Вольф, совпадали с пульсацией света Колоба.

— Эта штука, — говорил он, нервно расхаживая по кабинету и дергая себя за прядь волос, упавшую на лоб, — она как антенна. Или как… проекция. Колоб каким-то образом влияет на структуру материи на расстоянии, и этот шар — проявление его воли.

Майкл, мой младший брат, всегда был практичнее нас обоих. Невысокий, плотно сбитый, с застенчивой улыбкой и упрямым взглядом голубых глаз, он был тем клеем, что скреплял нашу семью в моменты раздоров. Когда я погружался в свои исторические исследования, а Вольф — в созерцание звезд, Майкл чинил протекающую крышу, заботился о саде и готовил ужин.

Сейчас, слушая теории Вольфа, он задумчиво протирал стекла своих очков в черепаховой оправе и изучал карту побережья, расстеленную на столе.

— Линкольн-Хед, — наконец сказал он, указывая на мыс в двадцати милях к югу. — Там есть маяк и пост береговой охраны. Если доберемся туда на лодке отца, сможем вызвать помощь.

Это был отчаянный план, но единственный, который у нас был. В ту ночь мы собрали самое необходимое и приготовились к побегу на рассвете.

Наши родители, Джордж и Элизабет Армитедж, воспринимали происходящее с разной степенью беспокойства. Отец, бывший профессор геологии, вышедший на пенсию пять лет назад, относился к ситуации с академическим интересом. Его высокий лоб с залысинами, обрамленный седеющими волосами, собранными в аккуратный хвост, морщился, когда он наблюдал за передвижением шара через подзорную трубу времен Гражданской войны — семейную реликвию, доставшуюся ему от деда.

Эта подзорная труба, как и винтовка Спрингфилд образца 1861 года, висевшая над камином, были частью наследия нашего прадеда, Эбенезера Армитеджа, сражавшегося на стороне Союза. Длинноствольная, с потемневшим от времени ореховым прикладом, на котором были вырезаны инициалы "Э. А." и дата "1863" — была не просто реликвией, но символом семейной гордости и чести.

Мать, хрупкая нервная женщина, казалось, уходила всё глубже в себя с каждым днем. Она часами сидела у окна, вышивая странные узоры на куске ткани — не цветы или птиц, как обычно, а спирали и звезды, похожие на те, что наблюдал в своем телескопе Вольф.

— Он зовет меня, — шептала она, не отрываясь от своей работы. — Я слышу его во сне. Он даст мне все ответы.

Джордж лишь качал головой и тяжело вздыхал, поглаживая её по волосам, некогда золотистым, а теперь тусклым и бесцветным.

Но рассвет принёс лишь новый ужас. Шар — Сын Колоба, как назвал его Вольф, наблюдая за его пульсацией, точно совпадающей с ритмом далекой звезды, — вырос до невероятных размеров. Он больше не катался по улицам — он навис над городом, переливаясь в такт с далёкой звездой. И от него исходило ощущение голода — не плотского чувства, а метафизического: глубинная жажда поглощения, и материи, и самой сущности жизни.