Каким образом Леня, чьим величайшим достижением на жизненном пути пока считалось полное освобождение от оргтехники и наличных денег американской конторы, которая в начале 90-х имела несчастье взять юношу к себе курьером, собирается делать собственный журнал, она совершенно не представляла. И, тем не менее, это произошло: в течение месяца был зарегистрирован издательский дом, найден спонсор, который и выделил помещение под редакцию.

Со спонсором по имени Василич Катя познакомилась только месяца через три, да и то просто случайно столкнулась на лестнице. Милый человек с трогательный пивным животиком пришел проверить, как идут дела у «рабочей группы» под чутким Лениным руководством, и тут же и был представлен Кате, пока Леня одной рукой выталкивал ее на улицу.

– Не светись перед ним особо, – сказал потом Леня, догнав ее у метро. – Будет вопросы задавать: скажи, что не в курсе, и посылай ко мне.

– Не поняла. Он же меня про статьи на первый номер хотел спросить. Я бы ему и ответила.

– Вот этого нам и не надо. Он ни фига в этом деле не понимает, и просвещать его не зачем. Я ему втер, что я наполовину француз, Сорбонну закончил с красным дипломом, поэтому знаю, как это все делается в цивилизованных странах. Василичу это просто бальзам на душу – он мне верит, а у тебя вид не того… не слишком… Я ему сказал, что девочка ты профессиональная, пишешь хорошо, но вот проблема – сильно заикаешься. Так что увидишь его еще раз, скажешь: «ззззззздддддддравствуйте», ясно?

– Подожди, не поняла, как это заикаюсь? А меня ты спросил?

– Я вообще мог бы сказать, что ты глухонемая, так что спасибо скажи. Я знаю, что делаю, так что не вмешивайся. Твое дело писать – вот и пиши, а деньги я буду из людей выбивать.

– А чем он занимается, Василич этот твой? Он совсем идиот?

– Да нет, конечно. Поэтому надо осторожнее… У него рестораны. И магазины еще какие-то. Ему хочется вложить деньги во что-то пафосное. Например, журнальчик наш будут клиентам вместе со счетом подавать – моя, кстати, идея, если счет больше чем на 200 баксов.

– А насчет Сорбонны ты не того? Это же проверить можно?

– А что проверить? Был я в этой Сорбонне, прошелся разок. В крайнем случае, у меня фотка есть, где я там пиво пью.

– А если он диплом потребует? Красный, ты вроде сказал? Там же вообще таких не выдают. Мог бы хоть поскромничать, сказать, что не доучился или еще что…

– Поскромничаешь – людей насмешишь. Попросит – нарисую. Натурально красного цвета. Ладно, ты давай двигай, а то мне еще в пару мест надо свалить сегодня. Вообще, пиздец это, конечно, надо уже завязывать с рабочей группой этой долбанной и первые деньги снимать со счета. А то, прикинь, у меня встреча с клиентами, а я к ним пешком хожу, даже в кафешку не могу нормальную пригласить. Главное, джинсы уже изнашиваются, вот, видишь, тут сбоку слегка морщат, да и цвет полинял… невозможно же в таком виде главному редактору ходить. Ботиночки еще бы прикупить новые… лето скоро, а в этих ноги потеют. Хорошо хоть у меня часы и очки пафосные достаточно, это я еще из дедули вытряс. Тут хоть люди как-то фишку секут, видят: «Айсберг», «Омега», значит, можно с парнем дело иметь…

Когда Леня позвонил Кате и пригласил ее «посетить редакцию» изумлению ее не было предела. Даже то, что позвонил он часа в два ночи и по голосу был совершенно укуренный, не меняло того, что она на этот бизнес-план плюнула, никаких пишущих людей не нашла, две недели вообще не звонила, а он, тем временем, все-таки своего добился.

Редакция находилась на Тверской в похожем на Катин доме и занимала довольно большое помещение, посередине которого стоял девственно чистый стол с телефоном, а на полу был ксерокс. За этим столом и сидел Леня, положив руки на столешницу и пристально смотря в противоположную стену. В свой первый рабочий день Катя распечатала у соседей список телефонов знакомых журналистов, на всякий случай отксерила его в пяти экземплярах и ушла домой. Леня так и не пошевелился. Телефон молчал.

Глава 5

«Я не понимаю, почему Катя стала журналисткой. Пусть бы и рекламной. Она совершенно не умеет и не любит задавать вопросы. Более того, я подозреваю, что ей неинтересно вообще слушать, что люди ей говорят. Иногда, когда я рассказывал ей какие-то истории из своей буйной ростовской молодости, я ловил мелькающую дымку, периодически захлестывающую ее зрачки будто затвор фотоаппарата. При этом она никогда не зевает, не устремляет взгляд в даль, смеется, когда смешно и участливо поддакивает, когда этого требует пауза. Но в какой-то момент я понял, что истории любые, смешные и грустные ей просто не интересны. И не спрашивает она никогда и ни о чем не потому, что как-то потрясающе деликатна или мозгов не хватает – просто она совершенно не хочет услышать ответ.