Читаем Кадамбари полностью

После того как Капинджала меня покинул, горе мое удвоилось, словно еще раз я потеряла любимого, и еще сильнее заныло сердце. В замешательстве, не зная, как поступить, я спросила Таралику: „Ты понимаешь, что произошло? Объясни мне“. А она, испуганная, как любая на ее месте женщина, охваченная ужасом, который в тот миг пересилил горе, трепеща всем телом и опасаясь, несчастная, всем своим опечаленным и любящим сердцем, что я могу умереть, сказала: „Царевна, я, бедная, не знаю, как и почему, но случилось великое чудо. Муж этот не похож на простого смертного, и, улетая, он утешал тебя так участливо, как если бы был твоим отцом. Известно, что божества не лгут даже во сне, тем более наяву. И я не вижу ни малейшей причины для него говорить неправду. Поэтому тебе следует, все хорошенько обдумав, отказаться от мысли о смерти. В теперешних обстоятельствах его слова, поистине, — великое утешение. Да и к тому же вслед за ним улетел Капинджала. Разузнав, кто этот божественный муж, откуда он явился, куда и зачем унес тело Пундарики, почему ободрил царевну обещанием новой встречи, о которой трудно помыслить, Капинджала вернется, и тогда уже ты решишь, жить тебе или умереть. Ибо, коли отважишься на смерть, умереть легко, но сделать это никогда не поздно. А Капинджала, если только он останется жив, непременно захочет с тобой повидаться. Потому вплоть до его возвращения тебе не следует думать о смерти“.

С этими словами Таралика упала мне в ноги. А я — то ли от жажды жить, которую нелегко преодолеть любому смертному, то ли по слабости женской природы, то ли ослепленная пустой мечтой, порожденной словами божественного мужа, то ли уповая на возвращение Капинджалы — не решилась сразу же распрощаться с жизнью. Чего только не делает с нами надежда! И эту ночь, схожую с ночью гибели мира, длившуюся будто тысячу лет и словно бы сотворенную из ужаса, страданий, адских мук и пламени, эту ночь я вместе с Тараликой провела на берегу Аччходы без сна, нигде не находя себе места. Мои серые от пыли, неприбранные и спутавшиеся волосы липли со всех сторон к мокрым от слез щекам, а горло ссохлось от горьких рыданий и лишилось голоса.

Когда же на рассвете я поднялась и искупалась в озере, то приняла окончательное решение. В память о Пундарике я взяла себе его кувшин для воды, одежду из льна и четки и — убедившись в тщете мирской жизни, уразумев скудость моих достоинств, видя жестокость гнетущих человека несчастий, от которых нет лекарства, постигнув неотвратимость горестей, познав суровость судьбы, уяснив губительность любых привязанностей, утвердившись в мысли о непостоянстве всех вещей, понимая случайность и призрачность всякой удачи, — я поступилась любовью отца и матери, покинула родичей и слуг, отвратила ум от земных радостей и приняла обет подвижничества. Я всецело предалась Шиве и только в нем, оплоте трех миров, защитнике беззащитных, стала искать прибежище.

На следующий день, откуда-то узнав о случившемся, пришел мой отец вместе с матерью и родичами, и, горько рыдая, утешая, умоляя и наставляя меня, он приложил великие старания, чтобы побудить меня вернуться домой. А когда он понял, что ничто не изменит моего решения, то и тогда, уже потеряв надежду, не в силах был превозмочь отцовскую любовь и много дней провел со мною, хотя я и просила его уйти. Наконец, сломленный горем, с разбитым сердцем, он удалился. И с момента его ухода я живу в глубокой скорби в этой обители вместе с Тараликой, ручьями слез изливаю свою преданность Пундарике, изнуряю в аскетическом рвении свое несчастное, исхудавшее от любви, потерявшее стыд тело — вместилище греха и тысяч мук и страданий, перечисляю в часы молитвы добродетели моего возлюбленного, питаюсь плодами, кореньями и водой, три раза в день совершаю омовение в озере и каждодневно почитаю жертвами владыку Шиву. Такой вот ты и встретил меня теперь — недостойной, отчаявшейся, утратившей стыд, жестокой, лишенной любви, ни на что не годной, обреченной, живущей бессмысленно и бесцельно, беспомощной, одинокой и несчастной. Не к чему тебе, благородному, знаться со мной, виновной в великом грехе убийства брахмана, да еще о чем-то меня расспрашивать!»

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА ДЖАБАЛИ

Кончив рассказывать, Махашвета полой платья из белого лыка, словно краем осеннего облака, прикрыла свое лицо-луну и, не в силах сдерживать бурный поток слез, зарыдала, испуская протяжные вопли и стоны.