Читаем К. Д. Бальмонт полностью

К. Д. Бальмонт

Я спросил у свободного Ветра: Что мне сделать, чтоб быть молодым. Мне ответил играющий Ветер: «Будь воздушным, как ветер, как дым». Я спросил у могучего Моря: В чем великий завет бытия? Мне ответило звучное Море: «Будь всегда полнозвучным, как я». Я спросил у высокого Солнца: Как мне вспыхнуть светлее зари. Ничего не ответило Солнце, Но душа услыхала: «Гори!»

Не сохранять вечно молодость, не быть полнозвучным, не «гореть» солнечным сиянием, увы, удел людей. Поэт для них всегда отверженный, и нет такой гуманности, что удержала бы поэта от присущего ему odi profanum vulgus.

Бальмонт не сатирик, но если мы спросим себя, почему это так, что людьми «поруганы виденья высших грез», то ответ найдем в одном из весьма немногочисленных сатирических стихов Бальмонта:

ЧЕЛОВЕЧКИ

Человечек современный, низкорослый, слабосильный, Мелкий собственник, законник, лицемерный семьянин, Весь трусливый, весь двуличный, косоушный, щепетильный, Вся душа его, душонка — точно из морщин. Вечно должен и не должен, то — нельзя, а это — можно. Брак законный, спрос и купля, облик сонный, гроб сердец, Можешь карты, можешь мысли передернуть — осторожно, Явно грабить неразумно, но — стриги овец. Монотонный, односложный, как напевы людоеда: Тот упорно две-три ноты тянет-тянет без конца, Зверь несчастный, — существует от обеда до обеда, — Чтоб поесть, жену убьет он, умертвит отца. Этот ту же песню тянет, — только он ведь просвещенный, Он оформит, он запишет, дверь запрет он на крючок. Бледноумный, сыщик вольных, немочь сердца, евнух сонный, — О, когда б ты, миллионный, вдруг исчезнуть мог!

Такими некрасовскими стихами бичует Бальмонт жалкий и немощный род людской, неспособный к подвигам, напетым рокотом и грохотом великих стихий, красотой и яркостью полуденного солнца. Неужели же не воскликнет он: odi profanum vulgus? Как бы ни был поэт любвеобилен, готов отдать себя за «великое дело любви»:

Безумцам отдал бы я все свои тела, — Чтоб, утомясь игрой убийственного пира, Слепая их душа свой тайный свет зажгла —

неизменно возникнет в самых затаенных глубинах его самосознания проблема «поэта и черни», и теперь, после хохота «Веселой науки», после развенчания мещанства, станем ли мы смешивать, как делали это прежде, каждый раз, как речь шла о «Поэте и черни» Пушкина, гордость поэта с высокомерием властелинов над людской сутолокой или знати человеческой?

А презирающий чернь людскую поэт — ее жертва, ее невольник, закованный в цепи и брошенный на поругание истязателям. Хорошо знает это Бальмонт, и выбирал он себе из сонма древних и современных поэтов именно тех, кого терзали люди. Бальмонт с молодых лет облюбовал чопорную и строгую в морали, совершенную в своем мещанстве Англию. Англия?! Почему именно она? Чтобы понять это, стоит лишь вдуматься в смысл, какой таится за сопоставлением этих имен: Кристофер Марло, Шелли, Оскар Уайльд. Это имена очень английские, потому что судьба всех трех этих поэтов характерно английская. Один в эпоху королевы Елизаветы, тогда, когда в соседней Франции Рабле начертал на дверях своей Телемы: «fais ce que voldra», второй в начале XIX века на следующий день после Великой Революции, когда еще не успокоился и вдыхал немецкий романтизм, третий в наше время, — все три испытали одну и ту же судьбу, и вот эта-то судьба всех трех поэтов привлекла к себе Бальмонта; не мог он оторваться от противоречия между их гением и оценкой этого гения со стороны соотечественников.

Бальмонт сказал о себе:

Я — жизнь, я — солнце, красота, Я время сказкой зачарую, Я в страсти звезды создаю, Я весь — весна, когда кого люблю, Я — светлый бог, когда целую.

Перейти на страницу: