Стряхнув крошки со свитера, Кеша пошёл дальше. Давно у него не было такого хорошего настроения.

* * *

Иван Матвеевич плюнул на огонёк почти докуренной сигареты, бросил её под ноги, наступил и растёр подошвой. Всегда так делал – привычка. Такая же привычка, как бриться каждое утро опасной бритвой, даже если руки с похмелья дрожали. Или выпивать две чашки чая с мятой после обеда. Или ходить в парикмахерскую в первый понедельник каждого месяца.

Иваном Матвеевичем его теперь не часто называли, всё больше – Прапор. Он не возражал, тем более в этом прозвище отражалась вся его жизнь. Он был прапорщиком, когда получил ранение в Афганистане, когда женился, когда у него родился сын, когда нёс службу в разных уголках страны и за рубежом, когда жена умерла и сын погиб. Ему порой казалось, что он всегда был прапорщиком, даже в детстве. И оставался прапорщиком до сих пор, хотя его служба закончилась много лет назад. По ощущениям оставался.

Прапор глядел на это странное, похожее на подёрнутый катарактой глаз, светило в небе. Сегодня он уже выпил целую флягу самогона, но сохранял ясность ума. Это тоже была своего рода привычка – особо не пьянеть.

– Погань, – сказал он пустыни. – Чёрная погань… И что дальше, а?

Прапор услышал какой-то звук. Шорох. Совсем рядом, в кустах смородины рядом с оградой. Крыса? Кошка? Он подошёл, раздвинул кусты…

Это была галка. Прапор рассудил, что птица упала, когда началась вся эта катавасия. Рухнула и, видимо, что-то себе повредила.

– Вот бляха-муха! – он вытащил птицу из кустов, легонько прижал её к груди. Она не трепыхалась, не пыталась клюнуть, сидела на руках на удивление спокойно. – Бедняжка… Ну, ничего, ничего, я о тебе позабочусь. Буду звать тебя Звёздочкой. У меня, видишь ли, уже была птица, такая же галка как ты, и внучка назвала её Звёздочкой. Дурацкое имя, верно? Но мне та птица, можно сказать, жизнь спасла. А я спас её. Вот такая история… Не бойся, мне самому страшно. Всем здесь сейчас страшно до усрачки. Видишь, какие дела творятся, Звёздочка? Непонятные делишки, очень непонятные… Пяткой чую, эта чёртова пустыня не такая спокойная, как кажется. Она себя ещё покажет. Но ты не переживай, птица, я не дам тебя в обиду…

Глава седьмая

Пока закипал самовар на столике во дворе, Борис стоял возле ограды и глядел на сумрачную пустошь. На ступеньках крыльца сидели Виталий и Марина. В самоваре гудели угли, в окнах теплился красноватый свет от свечей.

Борис поймал себя на мысли, что очень хочет ощутить дуновение ветра, услышать шелест листвы. Рассудок с трудом воспринимал мёртвую безмятежность этого мира и абсолютную тишину. Даже звук собственного сердцебиения и гул углей в самоваре существовали как бы отдельно от тишины, эти звуки казались песчинками в океане вакуума. Борис подумал, что от этой тишины можно сойти с ума.

Он заметил людей, идущих в сторону пруда. Семь человек. Двое катили тачки, нагруженные поленьями, кто-то нёс горящий факел. Борис понял, что эти люди решили держаться вместе и, по-видимому, они проведут ночь у костра. Верное решение.

Виталий поднялся, подошёл к самовару.

– Уже скоро, – заявил он. – Знаете, когда я переехал в Белую Даль, то первым делом приобрёл вот этот самовар. Настоящий антиквариат. Это самовар в 1906 году на тульской фабрике братьев Шемариных сделали, там даже медальки специальные выбиты. А потом я купил часы с кукушкой и целую кучу фарфоровых статуэток. Мне почему-то всегда казалось, что настоящий деревенский дом без этих вещей будет… – он на секунду задумался. – Будет не живой, что ли.

Борис решил, что Виталий сейчас говорил только затем, чтобы хотя бы звуком своего голоса нарушить эту проклятую тишину. Мысли вслух – спасение от гнетущего беззвучия. А затея с самоваром и чаепитием, словно пир во время чумы. Лишь бы отвлечься, лишь бы не задумываться о том, что завтра будет.

Люди возле пруда сложили поленья на берегу, подожгли их. Огонь разгорелся быстро, весело. У Бориса даже настроение немного поднялось. Ему вспомнилось, как давным-давно, ещё в юности, он с друзьями сидел у костра в лесу, и всё тогда казалось просто чудесным. Лето, беззаботность, ящик пива, необычайная лёгкость в теле и мыслях. В его руках была гитара, на «банке» которой было написано «Анархия – мать порядка» и нарисован красный круг с буквой «А» внутри. Все пели песни «Кино», «Сектора газа» и «ДДТ». В углях пеклась картошка, а сидящие рядышком две девчонки были красивые-красивые – хотелось по уши влюбиться в обеих…

Он вдруг что-то увидел и приятные воспоминания как отрезало. Но что увидел – не понятно. Это было похоже на густую плотную тень, промелькнувшую в сумраке за границей периметра. И Борис был уверен: ему не померещилось. По спине пробежал холодок.

– Виталя, – позвал он, внезапно севшим голосом. – Там действительно что-то есть. Я только что видел.

– Не понял? – Виталий отвлёкся от самовара. – Ты о чём?

– Там что-то двигалось. Будто сумерки сгустились в одном месте, а потом… Не знаю… Этот сгусток в сторону как будто метнулся и исчез.