Читаем Изменник полностью

— Юра, мне нужно тебе кое-что сказать, — говорит он, не сводя глаз с лица мальчика. Тут же в глазах ребенка мелькает тень страха. — О той небольшой операции, которую ты перенес. Ты помнишь, для чего мы ее делали?

— Чтобы взять маленький кусочек опухоли и исследовать его в лаборатории, — отвечает Юра. Бродская хорошо сделала свою работу.

— Да. Хирург внимательно осмотрела твою опухоль…

— Она не моя!

— Хорошо. Она осмотрела опухоль и взяла из нее немного клеток, чтобы лаборант их исследовал. Ты знаешь, что такое клетки?

— Нет.

— Клетки — это кирпичики, из которых построено твое тело. Но некоторые клетки не строят тело и не помогают ему. Вместо этого они наносят ему вред. Они образуют опухоли, которые продолжают расти и расти, — как та, что у тебя в ноге, — и разрушают здоровые части тела, пока те не перестают действовать. — Он останавливается. Юра ничего не говорит, только облизывает пересохшие губы. — Судя по тому, как распухла твоя нога, и по рентгеновским снимкам, мы убедились, что внутри ноги образовалась именно такая опухоль. И она может причинить тебе огромный вред. Вот почему ее необходимо удалить.

— Тогда почему доктор не вырезала ее всю целиком?

— Потому что не смогла. Опухоль слишком велика. Она находится глубоко в кости и проросла в мягкую часть твоей ноги. Юра, ты должен понять: опухоль — это очень серьезно. Если ее оставить как есть, ты не сможешь жить дальше.

Юрино лицо искажает какая-то эмоция — может быть, злость, — но трудно сказать, что именно он чувствует.

— Но я же не могу перестать жить. Я еще не старый.

— Нет. Тебе всего десять, и нам бы хотелось, чтобы ты прожил еще очень много лет. Мы должны избавиться от нее до того, как она станет больше и вызовет рост других опухолей. Но ты понимаешь, Юра, она засела глубоко в ноге. И удалить ее возможно только вместе с частью ноги.

Злость исчезает с Юриного лица, как будто ее стирает чья-то невидимая рука. Не мигая, он смотрит на Андрея. До него постепенно доходит смысл сказанного, и в глазах отражается немое потрясение.

— Какой частью? — шепчет он.

— Той частью, которая заканчивается чуть выше колена. Вот здесь, — он показывает на своей ноге.

— Но там же моя ступня!

— Да, я знаю.

Мальчика начинает бить крупная дрожь. Внезапно и стремительно он бросается поперек кровати, подальше от Андрея, зарывается головой в подушки и вскидывает кулаки, затыкая ими уши. От боли он издает короткий стон, и больше ни звука.

— Юра, Юра!

— Я вас не слышу, — доносится сдавленный голос ребенка.

— Я знаю, но все равно послушай меня. — Андрей говорит тем успокаивающим тоном, которым всегда уговаривал Колю, если тот закатывал истерику или ему снился страшный сон. — Послушай, Юра. Когда это произойдет, ты не будешь ничего осознавать. Ты будешь крепко спать, поэтому ничего не почувствуешь и не увидишь. Когда ты проснешься, на ноге будет большая повязка. И ты начнешь выздоравливать. Сначала тебе помогут научиться ходить на костылях, а чуть позже сделают подходящий протез — искусственную ногу.

Из коридора доносится скрип каталки. Медсестра делает вечерний обход с лекарствами. «Только бы она не вошла! Только не сейчас!» Медсестра, как будто услышав его мысли, провозит тележку мимо, ее скрип затихает в дальнем конце коридора. Почему они не смажут колеса? Хотя для пациентов, наверное, и лучше, что они могут заранее слышать ее приближение…

— Юра.

Юра поворачивается к нему. Лицо его сморщено от боли. Боль, должно быть, невыносимая — он ведь бросился поперек кровати со всей силы. Губы его крепко сжаты, и лицо настолько бледно, что приобрело восковой оттенок.

— Давай-ка уложим тебя поудобнее. Не шевелись, пока я не надену фиксатор обратно. Нужно приподнять ногу, чтобы она не давила всем весом.

Андрей не спеша прилаживает фиксатор и оправляет белье.

— Ну вот, так-то лучше. Когда придет медсестра, я попрошу ее перестелить постель…

— Я лучше тогда оставлю опухоль, — произносит Юра. — Я же говорил, у меня ничего не болит. Я скажу папе, и он заберет меня отсюда.

— Так не получится, — говорит Андрей. — Опухоль не даст тебе жить. А ты хочешь жить. Так что единственный выход — избавиться от нее.

Юра откидывается на подушки. Грудь его тяжело вздымается, но слез нет. «До него еще не полностью дошло», — думает Андрей. Это слишком плохая новость, чтобы осознать ее моментально. Понимание такого рода приходит постепенно, шаг за шагом, как и осознание чьей-то смерти.

— Я не смогу… я не смогу…

— Не сможешь чего?

— Я не смогу… не смогу…

— Юра, прекрати. Сделай глубокий вдох и объясни нормально.

— Я никогда не смогу играть в команде первой лиги! — выпаливает Юра на одном дыхании и разражается слезами.

В конце концов наревевшись, Юра позволяет Андрею вытереть ему лицо и дать попить.

— Он так на меня рассердится. Беговая дорожка стоила очень дорого. И он сказал, если меня примут в команду, он будет мною гордиться.