Читаем Излом полностью

Он не мог уберечь и обогреть людей, они отвернулись от него, они смеются и издеваются над ним, а он любит и не знает, как помочь, как возвысить их, какое слово произнести, чтобы они поняли, что они – Люди! Что надо любить и беречь друг- друга, что жизнь мгновенна…

Мы слушаем всех, кроме Пророков, — подумал я. – Предтечам труднее всего и уходя, они уносят целый мир, редко когда подхваченный другими»… — и глядя в нежные и твёрдые глаза старца, я уверовал, что когда-нибудь так и будет… Разольётся по миру Любовь и исчезнет Зло!

Он надолго замолчал и задумался. Затаив дыхание, я глядел на него, боясь отвлечь. Чуть хриплым голосом он продолжил:

— Никогда не устану повторять, что любовь к человеку, челове–честву и всему сущему на земле – вот Бог! Всё хорошее, что люди открывали в себе, они приписывали Богу, считая себя тленом и грязью. Как они ошибались и ошибаются сейчас. Если Бог – Всё! Значит, Человек – Ничто! Если Бог — Истина, Справедливость и Жизнь, то Человек – Ложь, Зло и Смерть?.. Это не так!.. – он распрямил спину и внимательно поглядел мне в глаза. – Что я не приемлю в религии – это Рабство и Терпение.

Человек не может быть ничьим рабоми – даже Бога.

Вот почему я оставил церковь… И не разбирусь теперь – гордость это или гордыня.

— Мне трудно понять. Вы то за церковь, то против…

— Я за Человека! Всё остальное должно служить ему, а не наоборот. А церковь я не отвергаю – это наши корни… Но церковь должна нести только Любовь и Нравственность, а не Терпение.

Ненавижу Терпение… Человек не должен терпеть несправедливости! А самый терпеливый в мире народ – это русский. Вся история нашего государства – терпение. На протяжении всей истории христианства на Руси, восставали против терпения отдельные личности, даже группы людей, но основная масса по–прежнему терпела. И лишь несколько раз на протяжении тысячелетия терпение иссякало у всего народа. И тогда преображался человек, и не было преград, которые он не смог бы преодолеть, и не было врага, которого он не смог бы победить…Гордость и самосознание явились побудительным мотивом, опрокинувшим и смявшим терпение. Гордость,.. но не Гордыня!.. И распрямилась спина. И раб почувствовал себя человеком!

Первый раз это была Куликовская битва. Именно здесь проявился дух целого народа. Именно тогда нация поняла, что нужна общность, единство. Как бы не были могучи герои, или отдельные княжества, но разобщено победить нельзя.

Разобщено можно только терпеть!..

И объединилась Русь.

Он опять надолго замолчал.

— А знаешь для чего придумали водку? – вдруг спросил у меня и хитро улыбнулся.

Я пожал плечами: — Чтобы пить.

— Нет! Чтобы Терпеть! – он опять стал серьёзным. – Больше водки – меньше разума. Меньше разума – нет мысли… А мысль – это быстропорящая и бесстыдная птица, по словам подвижническим Исаака Сириянина. Она опасна!

Сам-то не пьёшь? – поинтересовался он.

— Бывает иногда, — скромно откашлялся.

— Брось! А то разучишься думать и научишься терпеть….

Дни цеплялись друг за друга, как зубья моих борон.

Наступившая неделя должна была стать последней.

— В пятницу получим расчёт, а в субботу аля–улю! – рассуждали Лёлик с Болеком.

Рассчитали нас мигом. Получили бешеные деньги – по тридцать рублей. Зато в справке указали, что всю следующую неделю работали, якобы, в колхозе.

— Хоть сразу на завод не тащиться, – балдели двойняшки.

— Ты смотри, по ошибке своей крошке мой адрес не дай, – толкнул локтем Заева, – а то заявится с мешками и корзинами, мне тогда не жить, жена этого не допустит.

— Ну зачем? – ухмыльнулся Пашка. – Лучше чебышевский адресок подсуну, пусть супруга озадачится, а то совсем на мужика внимания не обращает.

Пока Пашка, двойняшки и пришедший Лисёнок сдавали кладовщице бельё, побежал прощаться с дедом.

Он сразу догадался, зачем пришёл, глаза его потухли.

За долгие годы видно я один отнёсся к нему тепло и уважительно.

— Значит, всё… Уезжаешь! Ну что ж… Чайку попьём напоследок, – засуетился он, – с вареньем. Больше никогда со мной варенья не поешь и не поговоришь, – частил дед, пытаясь скрыть тоску.

Я находился в таком возрасте, что, не понимая значения «никогда…», относился к нему просто. А ведь, если вдуматься, это очень страшное слово – «никогда!».

Он сел, подперев щёку рукой, и долго не отрываясь смотрел на меня.

— Кушай, кушай, – подкладывал варенье и, будто случайно, дотрагивался то до моего плеча, то до руки.

— Всё, дедушка, всё, спасибо. Пора…

А он хотел оттянуть время. Те самые минуты, на которые не обращал внимания.

Я поднялся с табурета. Старик пошёл к сундуку и взял какой-то сверток.

— Это самое ценное, что у меня есть. Бери на намять, – он развернул газету, и я увидел небольшую икону. – Возьми, – просил он, – начало восемнадцатого века. Когда её творил Мастер, ещё жил царь Пётр. Я не хочу, чтобы она попала в чужие руки, а скоро это случится…

Поблагодарив за подарок, обнял старца, почувствовав под ладонями острые лопатки.

— Спасибо! – повторил ещё раз.