Читаем Излом полностью

— Хороши–и… – поздоровался с нами молодой мужчина в белом свитере – он и оказался председателем.

Кроме него в кабинете находился невысокий пожилой дядька с сизым носом. В отличие от председателя, сизоносому мы понравилиеь сразу – смотрел на нас, как на родных. Сморщив худое, в складках морщин лицо, он улыбался, показывая редкие, палец просунуть можно, зубы.

— Давно вас ждём, – продолжал председатель. – Сейчас идите размещайтесь. Антон Егорович проводит, – кивнул в сторону мужичка.

Тот с готовностью поднялся со стула.

Кода мы вышли из правления, опять валил снег.

Напротив проходила улица аккуратненьких домиков с обязательными палисадничками перед окнами, огороженными штакетником. Неподалеку от правления стоял огромный деревянный туалет без опознавательных знаков и длинный кирпичный барак.

— Давайте познакомимся, – предложил редкозубый сопровождающий.

При разговоре его островерхие, плотно пригнанные к голове уши смешно шевелились.

— Я Лисёнок Антон Егорович.

Он скромно потоптался на месте. Двойняшки прыснули, мы с Заевым сохраняли серьёзность.

— Фамилия такая, – как простоквашенский почтальон Печкин, произнес со вздохом мужичок и повел нас вокруг барака, где в центре фасада красовался широкий вход. – Столовая, – попрядал ушами Лисёнок. С этой стороны жилых домов не было. Барак опоясывала разбитая дорога, присыпанная снегом. Метрах в трёхстах, за заснеженным полем, виднелось одноэтажное здание.

— Это гараж, – указал Антон Егорович, – техника стоит, – пояснил он для тугодумов.

Справа, в полукилометре от гаража, подпирали низкое небо три башенки.

«Колхозный ток», – сообразил я.

— А вот и общага, – он весело потыкал рукой узкую дверь в торце здания и, встав на цыпочки, достал за косяком ключ.

В небольшом помещении было всего одно окно. Сразу под ним, у стены, отделявшей общежитие от столовой, в ряд стояли семь металлических панцирных коек, накрытых синими армейскими одеялами с белой полосой по краям. В изголовьях лежали маленькие ватные подушки без наволочек. В проходе между койками приткнулись к стене тумбочки. С потолка на длинном проводе свисали две стоваттовые лампочки. Напротив кроватей, слева от входа, стоял круглый стол без скатерти и четыре табурета. Больше мебели не было, если не считать пары здоровенных валенок под столом и огромного железного прямоугольника обогревателя с толстенной спиралью, обвившей широкую асбестовую трубу.

— Ну и грязища, – выбирая кровать, заметил Пашка.

— Моя – вот, – не слушая его, показал Лисёнок на дальнюю от окна постель.

— Батарея плохо работает, уж мы подальше от окна спим, – зашевелил он ушами, – ежели бы не «козёл», совсем хана, – нежно пнул ногой обогреватель.

— Тогда у окна лягу я, – решил Пашка, бросая на кровать вещмешок.

Рядом расположились двойняшки. Следующая, в порядке живой очереди, оказалась моей.

Антон Егорович включил, поискрив вилкой у розетки, самодельный калорифер.

— А то пар изо рта валит, – уселся он на табурет.

— Ты, значит, тоже здесь живёшь? – поинтересовался у него.

— Пять лет уже. Как с бабой развёлся. А работаю сторожем в свинарнике.

— Круто! – произнёс Пашка, выставляя на стол последнюю бутылку.

— Ух ты! – восхитился Антон Егорович. – А то всё одеколон да одеколон. И тот Райка по одному флакону в день даёт, гнида, – достал из тумбочки грязный стакан.

Двойняшки брезгливо сморщились.

— Вода-то далеко? – закрутил головой Заев.

Антон Егорович нырнул под кровать и через минуту, чем-то там погремев, выволок пыльное ведро.

— Это мы мигом, это мы враз, – напевая, зарысачил на колонку.

— Ведро отмой как следует, – успел крикнуть вслед.

— Ужин у нас в шесть часов, – через некоторое время блаженно щурился Антон Егорович, покуривая сигарету. – Завтрак в девять, обед в час, одеколона не хотите? – расщедрился он.

Даже Пашка, который любил напевать: «Что нам греки, что нам турки, лучше выпьем динатурки!» – и тот отказался.

— Ну тогда я вам от завхоза бельё принесу.

Застелив постели и закинув ноги на спинки кроватей, до ужина разговаривали о житье–бытье. Без пяти шесть, не надевая фуфаек, помчались в столовую. У самого входа, поскользнувшись в темноте на бетонных, припорошенных снегом ступенях, грохнулся со всего маха, тут же почувствовал острую боль в большом пальце правой руки. Поднялся и под смех двойняшек пошёл внутрь, потряхивая рукой.

— Не могут осветить как следует, – матюкался я.

Единственный столб с фонарём стоял около нашего окна.

Кроме нас, больше никто не ужинал. На раздаче стояла высокая, плотно сбитая повариха в грязном, трещавшем на ней халате. Даже в полумраке столовой были видны крупные конопушки на широком, румяном лице.

— Юля, мне как всегда погуще, – подставил алюминиевую миску Антон Егорович.

— Юлечка, – тут же взял быка за рога Пашка, – давайте познакомимся.

Мой палец здорово саднило, поэтому, молча взяв порцию, сел за стол. После ужина все, кроме Пашки, – он остался помогать, пошли провожать на работу Антона Егоровича и заодно знакомиться с усадьбой.

Плохо освещённая главная улица упиралась в небольшой, тронутый ледком пруд с высохшим камышом на берегу.